Он присел, словно был тут в гостях. Стол сверкал изяществом сервировки, на тарелках (светло-оливковых, с тоненькой пурпурной каемкой – в тон ее платья) – бледные лепестки тепличного салата и ломтики консервированной дичи. Может быть, она ждет, что он достанет из своих закромов контрабандную бутылку? Не пройдет. Она собирается что-то сказать, так пусть разговор будет деловым.
– Омлет положить?
– Половинку… Спасибо.
– Так зачем ты пожаловала?
Она поставила на скатерть острые локотки, прислонилась щекой к сложенным ладошкам. Очень спокойное, очень светлое, совсем юное лицо.
– Я хотела немножко побыть с тобой.
Он видел, что это правда, вернее, частица правды, и прикусил язык, чтобы не спросить: а зачем? Потому что тогда она сказала бы уже неправду.
– Спасибо за заботу, но все работы я уже свернул. Не сегодня, так завтра мы с Тухти подсели бы на какой-нибудь сухогруз.
– Но по правилам до этого момента на твоей станции должен находиться еще один человек. Почему не я?
Он посмотрел на нее с нескрываемым отчаяньем:
– Потому что ты мне всю душу вымотала. Потому что там, где появляешься ты, возникает вот такой оазис воплощенного женского чародейства…
– Так уж плохо?
– Это не плохо, пока это есть. Но когда потом начинаешь вспоминать все это… О, чертовщина, меня уже повело жаловаться!
– Но ведь это ты всегда прогонял меня.
Опять же, как спокойно и как безапелляционно! Он, видите ли, ее прогонял. Так ведь и прогонял – именно так, а не иначе. Потому что от скуки и в силу своих колдовских талантов она умудрялась переворачивать не то что вот такие маяковые буйки – целые планеты. Вот и сейчас, спрашивается, каким образом она сюда попала? Ведь ее экспедиция находилась в совершенно другой зоне дальности, никаких транзитных лайнеров из тех краев не прибывает, а это значит, что она подняла шум на все пространство и уговорила кого-то сделать чудовищный крюк, чтобы подбросили ее сюда, и ведь надо же – все ее слушались, а кого она не сумела убедить, тот просто дрогнул перед ее напором, и вот она здесь наперекор здравому смыслу и тем более – режиму экономии горючего…
– И тебе снова захотелось побыть со мной, несмотря на опасность, что я снова тебя выгоню?
Она посмотрела на него как-то исподлобья – взгляд был новый, непривычный, как платье после всех бесчисленных комбинезонов, предписываемых космическими традициями.
Он принялся складывать посуду в раковину. М-да, раньше она всегда глядела на него прямо, широко раскрытыми посторонними глазами. А теперь в ее взгляде была и мгновенная оценка всего того, что сейчас с ним делалось, и еще что-то – сострадание? Но она вовремя спохватилась – не нужно было ему этого замечать.
Неужели он уже выглядит в ее глазах жалким? Ну, если и так, то он не даст ей возможности наслаждаться подобным зрелищем продолжительное время.
– Спасибо, – сказал он, резко подымаясь. – Я не задержу тебя. На сборы мне нужно не больше двух часов.
Он прошел к себе, старательно оделся. Никакой небрежности, но и без нарочитой парадности. Вытащил из ниши свои книги, катушки с записями, ракетки. Только личные вещи, а что касается генераторов – станция законсервирована, и весьма возможно, что снова понадобится только через много десятков лет. Кому тогда придет в голову, что аппаратура расставлена и скомпенсирована как-то слишком причудливо? Реле длительности, что вынесено на внешнюю оболочку, вообще не найдут. Как говорится, концы в воду. Сложиться быстренько, и тогда можно дать кодированный пеленг всем проходящим кораблям – кто-нибудь да подберет. Чтобы недолго тут ждать…
– Так я побуду с тобой, раз уж я для этого прилетела?
– Ты прилетела, чтобы быть моим дублером. Так что потрудись пройти в генераторную и проверить режимы защитных блоков.
Она снова быстро и удивленно глянула на него, потом забралась на его аккуратно застеленную постель и, скинув туфельки, подобрала ноги.
– Это ты своего ежа будешь гонять по станции, – сказала она, – в хвост и в гриву. Я просто хочу побыть с тобой. Как раньше.
А вот этого она лучше бы не говорила.
– Как раньше? А ты хоть помнишь, как это было – раньше? Во всяком случае, мы не просто были друг с другом. Не помнишь? Ну, так я тебе напомню, как это было раньше…
Ведь должно же было хоть что-нибудь дрогнуть в ее спокойном лице, но оно по-прежнему было так невыразительно, так безмятежно, что хотелось схватить его в руки, и мять, и ломать эту светлую непроницаемую корку, обнажая то сокровенное, что она привезла с собой и так старательно прятала – до поры…
До какой поры?
Он жадно всматривался в ее лицо, в то, как медленно, без малейшего трепета опускаются ресницы, как тихо шевелятся чуть подкрашенные губы: «Пожалуйста, потуши небо…» Он нашарил на стене выключатель, внезапная темнота полыхнула со всех сторон, и все стало как раньше.
А потом наступило отрезвление и вместе с ним пришла разделенность – как он понял, теперь уже необратимая.
