Он тихонько сполз с постели, ощупью пробрался в ванную, совершенно не тревожась тем, что под ногами может оказаться клубок пронзительно режущих дикобразьих игл. Не зажигая света, он бросился ничком на теплую кипарисовую решетку и пустил воду.
Она всегда была его другом и помощником, эта вода, насыщенная пузырьками веселого колючего воздуха, острого, как можжевельник, и пряного, как слова, которые говорятся в тот миг, когда невозможно сказать ни слова. От начала дней его и во веки веков вода смывала с него всю нечисть, всю горечь, надо было только довериться ей, и она изгоняла из него все, что не было так же чисто и свежо, как она сама. Но сейчас вода утекала в душистую кипарисовую глубину под решеткой, а горечь оставалась. Уже начав задыхаться, он дотянулся до двери и чуть-чуть приоткрыл ее.
Прозрачно-золотой клин разрубил парную темноту, и Алан прикинул, что времени прошло более чем достаточно для того, чтобы подняться, прибраться, застелить постель и вообще повести себя так, словно ничего и не было. Ну, хватит же у нее если не ума, то хотя бы жалости, чтобы это осознать?
Он выключил воду, нашарил в шкафчике какую-то одежонку, натянул ее прямо на мокрое тело и вошел в собственную спальню, как в старые времена подымались на эшафот.
Она таки ничего не прибрала. Она даже с постели не поднялась, а лежала на краю, свесив руку, разметав короткие развившиеся прядки волос, и негодяй Тухти, лежа на спине, пытался подпрыгивать, пружиня и отталкиваясь от пола иголками, и, когда это ему удавалось и он дотягивался до свесившейся руки, он покусывал кончики пальцев, что было щекотно и безболезненно.
– Зверь, уберись, – шепнула она, когда услышала приближающиеся шаги. – И уберись побыстрее, а не то тебя сочтут ренегатом…
Тухти послушно испарился.
Алан подошел к постели, присел на корточки, стараясь заглянуть в ее лицо, но светлые жесткие прядки прятали от него глаза, и щеки, и нос, оставляя для обзора лишь изящно очерченный, своенравный подбородок. Это Алана отнюдь не устраивало, и он протянул руку, чтобы отвести от лица эти прядки.
– Если ты полагаешь, что твои наполеоновские манеры дают тебе право дергать меня за косички, то ты ошибаешься, – донеслось из-под тускло-золотой шапки.
После таких вот скоропостижных сцен она и раньше дразнила его Наполеоном, вкладывая в свои слова затаенную, понятную ей одной насмешку, и он каждый раз не решался спросить ее, что именно она имеет в виду, опасаясь услышать, что-де не что иное, как Ватерлоо. Сейчас он также меньше всего хотел бы углубляться в исторические аналогии, но просто нужно было от чего-то оттолкнуться, и он сказал:
– Я в Наполеоны экстерьером не вышел, да и ты ведь не мадам Рекамье. Ты моя жена, ты моя беда…
– Слышу что-то новенькое! – изумилась она, приподымаясь на локте и отводя назад свои волосы, так что на какую-то минуту превратилась в маленького алебастрового сфинкса с огромными удлиненными глазами. – Я сейчас быстренько оденусь, и мы вплотную займемся сборами, а ты тем временем докажешь мне свою гипотезу о шашнях прелестной Юлии Аделаиды. Ведь до сих пор как-то считалось, что с Буонапарте она ни сном ни духом… Туфельки дай. Да не на ту… Ага. Первая леди твоего королевства благодарит тебя, ясновельможный сэр. А что до того, что я – твоя беда, то это было очевидно с самого первого дня нашего бесподобного супружества. Платье, пожалуйста… По-моему, я достаточно просидела голой, чтобы чувствовать себя отомщенной за твой утрешний костюм. Ой… Меня еще в жизни не одевали с такой ненавистью.
И снова его ужаснуло то спокойствие, с которым она произнесла эту фразу, – спокойствие, которое не позволяет ничего обратить в шутку. Но до шуток ли было ему…
– Анна, – проговорил он через силу, – почему ты говоришь о ненависти, когда видишь сама, что я просто и бессмысленно продолжаю тебя любить?
Она долго и внимательно смотрела на него, и снова он не мог понять, что же кроется за этой паузой, потом сказала:
– А если любишь, то зачем мы сейчас говорим все это друг другу? Пойдем работать, я уверена, что у тебя в блоке обеспечения еще полнейший бедлам.
Она встала, деловито затянула поясок и направилась в блок обеспечения – разгребать полнейший бедлам, и он обреченно поплелся следом, зная, что там все в порядке, и приборы зачехлены, и киберы размонтированы, и анализаторы обесточены, придраться не к чему, но она критически скользнула светлым оком по синтериклоновым чехлам и постучала носочком плюшевой туфельки по лежащему на полу течеискателю:
– Год-два он проваляется в безопасности, а вот три-четыре десятка лет – вряд ли. Станцию может прошить, при падении давления синтериклон выдержит, но вот застежки… У тебя есть под рукой хотя бы гипоцем в аэрозольной тубе? Залить все швы – пустяковое дело, до обеда управимся, только зверюгу своего убери: нюх у него тонкий, еще зайдется…
