Он наклонился, привычно поцеловал ее в теплый золотой висок и помчался все устраивать. Все или не все, но пушистое ложе с банкетным столом он учинил в полминуты – для этого пригодился вигоневый плед, брошенный в ложбинку между грядками.
– Это – старый-престарый коньяк, – предупредил он, отвинчивая крышку на причудливой, антикварного вида фляге. – Пожалуйста, не обманись в его крепости.
– Цхе-цхе-цхе, какая забота! А что, старая алкоголичка тебе сегодня не требуется?
Он знал, что Анна не умела пить вино – в пространстве такое случалось слишком редко, а на Земле хватало удовольствий и без этого. Он налил совсем понемножку.
– За то, что ты пришла, – сказал он.
– Короче – со свиданьицем!
– Нет, – повторил Алан. – ЗА ТО, ЧТО ТЫ ПРИШЛА.
Он не старался придать своему голосу особую благоговейность, просто так получилось, и он наконец заметил, как дрогнули у нее глаза – не ресницы, а именно глаза. Что-то с ними произошло – то ли сузились зрачки, то ли цвет мгновенно потемнел…
– Ты знаешь, – поспешно проговорила она, словно стараясь снять этот невольный налет высокопарности, – мы лежим нос к носу, как два крокодила.
Он вытянул шею и постарался посмотреть на нее сверху.
– А ты действительно похожа на маленького светло-зеленого крокодильчика, и быть вблизи такого носа я отнюдь не возражаю. Только не болтай задранной ногой, босой притом, – это нарушает сходство.
– А ты ожил, как рептилия на солнце. Изъясняешься высокопарно. А когда я прилетела, ты только и мог, что обещать меня прибить.
– Убить. Это разные вещи – вернее, разные обещания. Кстати, почему ты появилась так незаметно?
– Я прилетела где-то ночью, свет был погашен, небо темное, вот я и задремала на каком-то диванчике там, в закутке у шлюзовой. Проснулась – небо золотое…
– Я уже запрашивал диспетчера, нас подберут не раньше чем утром, так что завтра я сотворю тебе самое синющее на свете небо – эдакое сапфировое яйцо изнутри…
– Выеденное. Спасибо. Не скажу, что оно очень пойдет к моему оливковому платью, да еще и мятому. Нет уж, если хочешь быть до конца галантным, то раздобудь мне нежно-яблочный оттенок – ну, как шкурка у спелой антоновки.
– Будет тебе шкурка спелой антоновки. И серединка будет. Все тебе будет, моя умница, совушка моя ночная перелетная…
– Что касается ночных тварей, то предпочитаю жабу.
– Про жаб ты рассказывала мне в ночь с восемьдесят четвертого на восемьдесят пятый день нашей супружеской жизни. Подумать только, с какими тварями ты меня примирила! Тухти вот таскаю с маяка на маяк. Как по-твоему, он хорош?
– Бесподобен. Тухти, не лижи мне пятку, подхалим несчастный!.. Ой! Алька, забери его немедленно, иначе я…
Алан осторожно подсунул руку под теплое, безопасное брюшко и, размахнувшись, швырнул ежа прямо в бассейн. Раздался специфический звук – сумма плюханья и хрюканья.
– Ну вот, и я, как мрачный сандовский Альберт, пожертвовал ради тебя своим единственным другом.
– О, Господи всемогущий и всепространственный! Обереги нас от черных дыр и сентиментальной старухи Жорж. Ты что, совсем свихнулся в своей глуши, что читаешь эту бретонскую корову?
– И не токмо. А все, что вольно или невольно ассоциируется с тобой. Вот, например, Саади…
– Который целовал исключительно в какое-то хрестоматийное место.
– Ну конечно, ты всегда была нетерпима к традиционализму. Но тысячу лет назад не было ни традиций, ни штампов, а вот как разговаривали с любимой, только послушай: «…и зубами изумленья небо свой прикусит палец, если ты с лица откинешь…» Ну, в общем, что-то там откинешь.
– И что-то обнажишь.
– Анна, ты опять?
– Вот до этих самых пор.
– Дразнишься?
– У-у-у! Провоцирую! Да еще как.
– Анна! Анна, я…
– Алька, ты меня не любишь, ты меня только хочешь! – Ох, как он ненавидел эту ее формулу!
– Если бы ты только могла представить себе, что это такое – столько времени мотаться с маяка на маяк и любить тебя платонически, на расстоянии в десятки парсеков…
– Точнее – ненавидеть.
– На таком расстоянии это одно и то же. Но теперь ты пришла…
Она проворно перевернулась на спину и приподняла руку ладошкой кверху. На ладони стоял пустой стакан.
– Налей-ка мне еще этого дивного пойла и не жадничай. А пока мы будем пить, придумай мне какую-нибудь сказочку поправдоподобнее, почему это вчера вечером, когда мы подлетали, твоего маяка не было на месте.
Вот этого он никак не ожидал. А он-то наивно полагал, что его эксперименты останутся тайной для всей Вселенной! Сердце колотилось так сильно, что в такт ему подрагивали руки. Чтобы как-то скрыть эту дрожь, Алан пошарил вокруг себя – наткнулся на флягу. Снова свинтил крышечку и старательно отмерил ей полстакана. Подумав, добавил еще. Ну и вопрос! Хотя что – вопрос. Знала бы Анна ответ…
– То есть как это – маяк пропал? – спросил он вполне естественным тоном.
