Ни в какой инструкции о залитии швов вакуумным пластиком и речи не было, но Алан послушно приволок коробку с яркими тубами, и они добрых два часа предавались этому занятию, и она действительно хорошо знала свое дело: неплохой химик-аналитик, она, как и все члены комплексных экспедиций в дальнем пространстве, умела и могла непредставимо много для хрупкой и взбалмошной молодой женщины. Он, не пряча жадного взгляда, неотрывно следил за ее движениями, за тем, как острые коленки обрисовываются под светло-зеленым платьем, заляпанным пенными кляксами, как дисгармонично розовеет ободранный правый локоть, и, боясь до конца признаться себе в том, что только такая и только сейчас она и близка ему по-настоящему, он молился теперь об одном: только бы она не устала, потому что, когда кончится эта суета, еще черт ее знает, что Анна выкинет…
Устала она неожиданно, и присела прямо на какой-то зачехленный прибор, и сказала:
– Ну, вчерне вроде все дырки заткнули, а если где и осталось, то гори оно синим огнем, ладно?
– Ладно, – восторженно согласился он. – А хочешь, я тебе настоящий синий огонь учиню?
– Пунш? – живо заинтересовалась она.
– Почему это – пунш? Вот уж действительно чисто женские ассоциации… Просто у меня небесный свет в семидесяти вариантах. Для себя я полагаюсь на случайный выбор, но, если ты хочешь, я покопаюсь в катушках и найду настоящее северное сияние. Хочешь?
– Ты мне найди лучше кусочек хлеба с маслом…
– Господи всевышний, творец черных дыр и прочего космического непотребства! Да я тебе сейчас такого наготовлю… Иди, мой руки.
– Иди, иди… А если у меня ножки не ходят?
Он схватил ее на руки и, не вполне соображая, что делает, потащил не в душевую, а через всю лужайку к бассейну. Бесцеремонно потряс, освобождая ноги от туфелек, и, когда они шлепнулись на траву, усадил ее прямо на низенький барьерчик, так что босые ступни окунулись в теплую воду.
– Тухти! – крикнул он и, когда еж примчался, виляя хвостами и тем выражая предельную готовность к выполнению приказов, велел: – Отнеси эти плюшевые галоши в комнату и не смей их приносить, как бы тебя ни обхаживали. Будут взятки совать – попробуй только дрогнуть!
– Обречена на босоножество? – с любопытством спросила Анна. – Ножки наколю. Белые.
– А ты вообще больше не будешь ходить. Отныне и во веки веков. А токмо пребывать у меня на руках.
– Отныне. И во веки веков. – Она произнесла это с таким спокойствием, что снова у него всколыхнулось что-то внутри.
Не к добру…
– Ты поплещись, – крикнул он как можно веселее, отгоняя эту непрошеную тень, – ты побрязгайся, а я уж что-нибудь приготовлю. Ты ведь у меня не привереда?
– Я у тебя не привереда, – проговорила она так спокойно и так обстоятельно, словно после каждого слова ставила точку.
Он отмахнулся от этого спокойствия, как от наваждения, и помчался на кухоньку. Врубил комбайн на сверхскоростной режим. Бросился обратно, к теплой раковине бассейна, отражавшего безоблачное золотое небо.
– Страшно окунаться, – призналась Анна. – Такое впечатление, что по поверхности разлилась какая-то тонюсенькая пленочка. Вылезешь из воды – и на тебе, все цвета побежалости, как на придорожной луже.
– Почто так непоэтично? Сказала бы – как на венецианской майоликовой чаше…
– Точно. Как на майоликовой лоханке!
– Анна, фу!
– Как на майоликовом урыльнике. Знаешь такое слово? Нет? Напрасно. Ты только вслушайся: ур-рыльник!
– Анна!
– А как звучит! Это же серебряный взлет фанфар под барабанную дробь! Ах, Алька, не умеем мы слышать… Урыльник!!! Да с этим словом надо бросаться на подвиг, в битву…
– Ежа постеснялась бы.
– Ах да, братья наши меньшие… Между прочим, это у меня голодный бред. Где обещанный кусочек хлеба с маслом?
– Ой, бедная моя, я сейчас…
– И с икрой! – крикнула она ему вдогонку.
Он слетал на кухню и тут же вернулся, нагруженный, как гобийский дромадер. Край скатерти, перекинутой через плечо, волочился по траве.
– Замори червячка, а там и картошка спечется.
– Это какой такой червячок имеется в виду? – подозрительно спросила она.
– Не знаю… Фольклор, – растерялся он.
Она посмотрела на него и фыркнула:
– Знаешь, какой ты сейчас со стороны? Как будто опустил все иголки и подвернул их под себя.
– И стал нежно-сиреневым.
– А что, эти твари еще и цвет меняют? Ты, между прочим, стели скатерку, раз принес.
– Меняют, куда же им деться. В зависимости от настроения. Подержи-ка хлебницу… А знаешь, перетащу-ка я тебя во-он туда, у меня там две грядочки: одна – с зеленью разной, петрушкой да кинзушкой, а другая – с клубникой.
– Живые? – восхитилась она.
– А как же? Пока я по другим маякам шастал, у меня тут специальная программа работала, поливально-светоносная. По точнейшему субтропическому графику. Зато всегда на столе – свежая закусь.
– Закусь! А…
– «А» тоже имеет место. Контрабандой, разумеется, но ты моя законная жена, а посему не можешь свидетельствовать против меня на суде.
– А что, были такие правила?
– Ага. Когда были суды. Ну, посиди еще немного, моя умница, я все устрою.
