– И нет, – сказала Паола, – и не обязательно. Вот самые мои любимые цветы – глицинии. Это огромные лиловые колокольчики, глянцевые, словно сделанные из восковой бумаги, а листики малюсенькие, темно-зеленые и тоже словно восковые. Если цветок в воду бросить – он потонет, тяжелый такой. А под водой засветится лиловым светом. Это – мои глицинии. Я их такими люблю. А какие они на самом деле – не знаю. Никогда не видела. Но ведь это не важно, правда? Важно, какими я их люблю…
Дэниел не отвечал ей. «А я никогда не был на севере Африки, – думал он. – Для меня Марокко – это тонкий белый песок, и не холмами – ровной пеленой, как снег. И эта огромная женщина с копной жестких, звериных волос… Чтобы схватить за эти волосы, бросить на песок и видеть глаза, черные до лилового блеска, остекленевшие от ужаса, как замороженные сливы, и живой хруст ломающихся пальцев…»
– Поди сюда, – сказал капитан О’Брайн, и Паола не шагнула – качнулась навстречу ему – просто ноги не успели сделать этого шага.
Марсианин сидел, бесстыдно выставив заднюю ногу пистолетом, и вылизывал ее, так что розовая шерсть ложилась лоснящимися влажными дорожками. Когда Симона подошла, он опустил ногу и с убийственным акцентом сказал:
– Бынжюр.
– Привет, – сказала Симона, присаживаясь перед ним на корточки, – ты Аду видел?
– Не видел, – сказал марсианин.
– А Ираиду Васильевну видел?
– Не видел, – снова сказал марсианин. – А вот Кольку твоего видел. Он сюда летит. Скоро будет.
– Где же скоро? – вздохнула Симона. – Еще два с половиной миллиона лет ждать.
– Больше ждала, – наставительно заметил марсианин и почесал пушистое кремовое брюшко. – И еще подождешь.
– А Паолу видел?
Марсианин томно потянулся и откопал в красной марсианской траве старенький транзисторный приемник. Полились сладкие звуки Свадебного марша Мендельсона.
– Счастливая Паша! – патетически воскликнул марсианин голосом Ираиды Васильевны.
– Что-то ты врешь сегодня, – заметила Симона, – всем счастья наобещал.
– А я так и должен, – сказал марсианин, – я розовый.
Симона рассердилась на него – и проснулась.
Еще не вполне сознавая, что к чему, она подняла руку и щелкнула тумблером.
– Пашка, – позвала она, – Пашка!
Экран фона упорно оставался темным, – видно, Паола еще не приходила в свою каюту. Симона мельком глянула на часы – крошечный такой кружочек на огромной смуглой ручище. Скверно – половина двенадцатого, проспала больше, чем собиралась. Но где же этот чертенок? Просила ведь по-человечески разбудить через час.
Защелкали тумблеры короткого фона: кухня, коридор, кладовая, салон… Пусто. Симона вскочила. Последние кнопки, судорожные вспышки контрольных лампочек: кибернетическая – ванная – шлюзовая – библиотека – всё.
И – каюта начальника станции.
– Паша… – выдохнула Симона, словно всю станцию она сейчас обежала бегом.
– Это я разрешила, – каким-то деревянным, безжизненным голосом произнесла Ираида Васильевна.
Симона сунула босые ноги в туфли, вылетела в коридор и ворвалась в каюту своего начальника:
– Пашка что – у него?
Ираида Васильевна, прямая как палка и застегнутая на все пуговицы, стояла посреди каюты:
– Час тому назад Паола Пинкстоун попросила разрешения вместе с капитаном О’Брайном осмотреть «Бригантину».
Симона села на ее аккуратно застеленную постель:
– Какого черта?
– Симона, – отчеканила Ираида Васильевна, и Симоне стало до отчаянья ясно, что ничему уже не помочь, и вовсе не потому, что в пространстве приказы начальника не обсуждаются (именно за этим она сейчас и прибежала), но уходит время, и вместе с ним – возможность вытащить эту дурочку из всей этой помойки, – как начальник станции, я несу ответственность перед Комитетом космоса…
– Ай, да причем здесь Комитет! – Симона запустила пальцы в волосы; потом откинула их, чтоб не мешали смотреть, и тихо, глядя в упор в раскосые, как у Митьки, глаза, спросила: – Послушайте, а вы вообще разбираетесь в мужчинах?
Ираида Васильевна побледнела до желтизны.
– Нет, – сказала она, – ну и что же?
– А вы можете мне поверить, что это – всего лишь забава, случайная ночь на станции, эдакая перчинка после президентских дочек и грудастых фонозвезд.
– Да, – сказала Ираида Васильевна, – ну и что же?
Тут даже Симона оторопела.
