– Пусть вы опытнее меня, – продолжала Ираида Васильевна, – охотно вам верю. – (Симона тихонько вздохнула – о том, что было до Николая Агеева, по всему пространству мифы ходили, один только Колька их не слушал.) – Пусть вы даже не ошиблись. Ну и что же? Пусть – забава, случайная ночь, перчинка и все прочее, – и все-таки это может стать для нее счастьем на всю жизнь. Чудес не бывает, Симона, и капитан этот, баловень, никогда не поймет, что за невзрачной рожицей – человек. Не без глаз я, вижу, что не пара они. Ну и что же? Уйдет. Бросит. Забудет. Но для нее-то – на всю жизнь, да так, чтобы каждую ночь вспоминать, и молиться – как сейчас она Богу молится. Старому Богу, маминому да бабкиному. Потому что нет счастья горше и священнее, чем счастье памяти. Только откуда вам про такое счастье знать? У вас-то оно всегда при себе… А если и бедою обернется для нее эта ночь – все равно это будет ЕЕ горе. И чем бы это ни было – все равно для нее это слишком большое, чтобы чужими руками заслонять…
Симона поднялась, пошла к иллюминатору. «Это я-то не знаю, что такое счастье памяти?» – и задохнулась вдруг, потому что так вот иногда не хватало его, как в миг смерти не хватает жизни.
Было слышно, как Ираида Васильевна тяжело опустилась на стул.
– Паша – девка взрослая, – сказала она уже другим голосом. – Не Митя же, в самом деле. А вообще, странно, что не вы мне, а я вам все это говорю. Вроде бы вы должны были взять Пашу за руку да к капитану ее свести: люби, мол, покуда любится… Вы уж простите меня, Симона, только странно мне как-то, что на любовь-то вы только для себя щедрая.
Симона повернулась и вихрем вылетела в коридор. Сзади, в аккуратной маленькой каюте Ираиды Васильевны, что-то валилось и рушилось.
– Ты знаешь?.. – спросила Ада.
Симона кивнула.
– У них там три кибера, не успели еще вывести.
Все на контроле приборов. С передачей в центральную. О’Брайн включил только регенератор воздуха.
– Естественно, – сказала Симона.
Некоторое время обе они молчали, невольно прислушиваясь, словно из планетолета могли донестись какие-нибудь звуки.
– Знаешь, я много раз думала, – продолжала Ада (эти ночные бдения в центральной удивительно располагали к неторопливым беседам), – когда наша Ираида решится хоть на какой-нибудь самостоятельный шаг, на вершок выходящий за рамки инструкций. Но уж никогда не предполагала, что это может случиться по такому поводу.
– А что? – устало возразила Симона. – Все правильно. Хороший повод – счастье человеческое. А ты еще не думала, почему именно она – начальник нашей станции? Именно поэтому. Потому что она всех нас человечнее. И спокойнее. Дай нам с тобой волю – мы бы эту несчастную «Бригантину» по винтикам разнесли. А потом неизвестно кто платил бы штраф в пользу этого Себастьяна Неро. Потому что нет ничего. Это нам только хочется всяких там чудес. Приключениев.
– А ты устала, – спокойно заметила Ада.
– Ничего не устала, – фыркнула Симона. – Просто она права. Плевать надо на все инструкции и заботиться об одном: как даже самую маленькую, самую ненужненькую любовь вынянчить, вылизать, отогреть. Как слепого звереныша. И потом только любоваться, как она вырастает в могучее, прекрасное чудище.
– Чудо или чудовище? – скептически ухмыльнулась Ада.
– Чудище. Невероятное и каждый раз – доселе невиданное.
– Ерунда, – решительно заявила Ада, – вот меня занимает один вопрос: почему из пассажирского отсека в тамбурную сделан узенький люк, ровно на одного человека, а из тамбурной в грузовой отсек – широченный, как раз такой, что целый контейнер пролезет?
– Заскоки конструкторской мысли, – махнула рукой Симона и потянула к себе план расположения контейнеров в грузовом отсеке.
Над этим планом, накануне уже изученным вдоль и поперек, они и просидели до утра, до пяти часов, когда дверь в центральную неожиданно откатилась и на пороге появилась Паола. Она вошла и остановилась, потому что не ожидала встретить никого, да и не могла ожидать просто потому, что не помнила ни о чем и шла, как пьяная, шла тихонечко-тихонечко, словно то, что было, еще лежало на ее руках и губах, и это надо было не стряхнуть, уберечь… И когда увидела Симону и Аду – вдруг не расплылась, как должна была бы, в своей детской улыбке, а посмотрела на них спокойно и чуть-чуть горделиво, как равная на равных.
Все молчали, и вдруг Ада, может быть немного ошалевшая после второй бессонной ночи, спросила:
– Ну и что?
Паола некоторое время молчала, видимо соображая, о чем ее спросили, потом ответила – опять очень спокойно, без улыбки:
– Вполне современный корабль. Душно только. – И вышла, бесшумно притворив дверь.
– Ты что, обалдела? – спросила Симона.
– Обалдеешь, – ответила Ада. – Двести восемьдесят. Почти три сотни титанировых бегемотов.
– Вот именно, – задумчиво проговорила Симона, – почти три сотни. Почти. На «Первую Козырева» их будут перегружать прямо на американских «муравьев», и кто заметит, если их вдруг окажется двести восемьдесят один…
– Ну знаешь, спрятать целый контейнер – это невероятно.
