А весной войска Климэн Ченары перешли в наступление. Наргелиса перестала бывать в Мятезуче, полностью переселившись на корабль. Но даже в сумятице сражений ей иногда вспоминался тот пленник, его речи и по-сильфийски оранжевые глаза… что за проклятое наваждение!
Над Принамкой гулял ледяной ветер. Вражеские досколетчики метали взрывчатку, с кораблей отстреливались в ответ. Наргелиса сорвала голос до хрипоты, отдавая приказы. Войска из Ордена и Голубой Пущи стояли насмерть, как привыкли стоять всю зиму. Некоторые корабли топили, брали штурмом, словно маленькие крепости.
Наргелиса не поняла, как это случилось. Только что их корабль успешно отражал атаки, делая маневр за маневром, а потом его тряхнуло от кормы до мачт, по правому борту взметнулось пламя пополам с тлеющими щепками. Канат, за который она держалась, лопнул, небо с землей поменялись местами, и Наргелиса лишь успела осознать, что летит вниз головой, даже не успевая вставить ноги в крепления доски…
Она упала за борт, на кого-то из солдат обды, рубанула ортоной. Вода холодными клещами сжала тело до самой шеи. Наргелиса второй раз в жизни ощутила себя на краю глупой и нелепой гибели. Но тогда, в Кайнисе, ей грозила смерть от огня, а сейчас предстояло утопнуть. Она вынырнула, отчаянно барахтаясь, ищу хоть какой-то крупный обломок, за который можно уцепиться. Кругом были тела, пепел и обугленная труха. Даже ее доска пошла ко дну.
«Говорят, доски обды умеют держаться на плаву…»
Рядом снова рвануло, покинутый корабль натужно заскрипел, накреняясь. Оглушенная, замерзшая, потерявшая ориентацию, Наргелиса увидела над собой темную водную рябь и поняла, что идет ко дну.
Руку, ухватившую ее за шиворот, она уже не почувствовала.
Гера шел по лагерю и ловил настроение своих воинов. Отблески факелов мерцали на гладком заколдованном металле его кирасы. В эти часы перед рассветом никто не спал – с первыми лучами солнца протрубят атаку, и начнется наступление. Первое наступление последнего боя пятисотлетней войны.
Позади осталась детская канитель под Редимом, переговоры в Локите, Вириорте и Компитале, бой на равнине и молнии под Фирондо, Гарлей, страшные Кайнис, Зигар и Косяжья Крепость, Кивитэ и распахнувший двери Институт. Позади тяжелейшая зима на переправе, потери, доски, болезни, победы и поражения, множество миль ползком, под стрелами и огнем тяжеловиков – и еще больше бегом, в атаке, при поддержке гранат. Случалось всё: гибель старых товарищей и обретение новых, раны, сорванный голос во время команд, вопли горя и ликования, поцелуи любимой, благородные дела и даже интриги, будь они неладны.
Переправа одолена, Мятезуч пал, яростно сражаясь, почти погребенный под обломками. Взят с налету соседний город Диграстр, разбиты большие войска Голубой Пущи под Северной крепостью.
А сейчас войска обды стояли в окрестностях Мавин-Тэлэя – орденской столицы.
Оглядываясь назад, Гера едва мог поверить, что все это произошло с ним. Разве думал он о подобном, когда в сарае с досками клялся в верности младшегодке с колючими глазами? Клима постоянно говорила, что сделает его своим главнокомандующим, но разве мог он представить еще два года назад это войско, кирасу и стены в тысяче шагов?
Неумолимо приближался рассвет и вместе с ним – начало последнего боя.
Гере нравились настроения среди солдат. Никто не сомневался, что столица Ордена будет взята – хотя, конечно, держать ее будут покрепче, чем Кайнис и Мятезуч. Поговаривали, что наиблагороднейшего в городе уже давно нет – струсил, выродок больной крокозябры, удрал не то на остров Аталихан, не то в Голубую Пущу, откуда обда его все равно достанет. Благодаря своему высокому положению, Гера знал, что слухи правдивы. Едва была взята переправа, наиблагороднейший покинул столицу, наказав ее оборонять. Скорее всего, в Мавин-Тэлэе об этом мало кто знает, но уж Климины агенты постараются, чтобы к началу штурма о трусости и предательстве главы Ордена проведала каждая собака.
Еще пользовалась успехом множество раз пересказанная из уст в уста байка, как после прерванной свадьбы воспитанник Института Валейка при всем народе орал на саму обду Климэн бранными словами, а та молчала и ничего ему не смела возразить. Список упомянутых слов пополнялся от одного рассказчика к другому и в последних версиях байки соответствовал скорее портовому сапожнику, чем образованному юноше шестнадцати лет. Но у любого костра история принималась на ура, с особым трепетом слушали мораль: мол, Валейка тот шибко умный и оттого стукнутый об тучу на все темечко, а нормальному человеку при таком раскладе милосердная обда уже бы давно башку свинтила. Теперь Валейку подбросят на Сильфийские Холмы, и достанется же от него воробушкам!
