От стука в дверь наиблагороднейший вздрогнул и тут же мысленно обругал себя за пугливость: обды здесь пока нет. Рано шарахаться от собственной тени. Он нащупал в кармане спасительный пузырек укропной настойки и велел:
- Войти!
Дверь отрылась, на пороге явился измотанный, заляпанный грязью гонец. Видно, летел сюда от самого Мятезуча.
- Благородный господин наиблагороднейший… – начал тот заплетающимся языком.
- Короче! – голос сорвался на панический вскрик. – Что с кораблями? Они еще держатся?..
Корабли держались, раскачиваясь на бурных волнах Принамки – реку, как назло, последнюю неделю штормило. А может, постарались вражеские колдуны.
Наргелиса стояла у правого борта, вцепившись белыми от холода пальцами в канат. Она прожила здесь всю зиму, летая от кораблей к пристани, оттуда в Мятезуч и обратно. Наргелиса возглавляла полевой отдел разведки, выслеживая предателей и лазутчиков. Впервые ей не надо было терпеть на себе потные пальцы начальника или шумную возню институтских малолеток, никто не сплетничал за ее спиной и не отпускал сальных шуточек вслед. Ее кабинетом чаще всего была тесная каюта без пыльных штор и цветов в горшках, а если глаза начинали слезиться, их высушивал шквальный ветер на палубе.
Наргелиса впервые никому не отчитывалась, делая свою работу, и с гордостью могла утверждать, что о численности войск и кораблей, о вооружении и фортификациях не проведала ни одна тварь со стороны обды. Даже двое лазутчиков, упущенных осенью, не смогли бы увидеть ни лагерь за пристанью, ни укрепления на подступах к Мятезучу. Разве только флот и гарнизон из Голубой Пущи.
К сожалению, контрразведка обды тоже не ветер пальцами ловила, и о планах наступления в Ордене узнать не могли, теряя лучших людей.
Зато впервые за всю войну были пойманы разведчики обды. Это случилось еще в середине осени, когда с того берега Принамки регулярно прилетали люди на досках, натыкаясь на корабли и глухую оборону. Кого-то сбивали из ортон в воду, кого-то во время бегства доставали арбалетами. Но двоих удалось взять живьем.
Наргелиса возглавляла все допросы. Пленниками оказались вед и бывший орденец, благородный господин по рождению, она с ним даже виделась несколько раз на высоких приемах. Это удивило Наргелису больше всего. Ладно, сброд, которому нечего терять, но что мог благородный, воспитанный на идеалах Ордена, забыть в своре проклятой обды? Любопытство переросло в азарт, и, стремясь понять, Наргелиса часами беседовала с бывшим орденцем – не в рамках допроса, просто так.
- Ведь ты был на границе, – говорила она, – видел все злодеяния ведов. И после этого сейчас ты просишь меня за своего товарища, раны которого отсырели в тюремном сарае?
- Верно, я был на границе, – отвечал он своим мягким и спокойным голосом. – Веды забрасывали нас колдовскими камнями – мы платили за это огнем из тяжеловиков. С обеих сторон было пролито столько крови, что остается либо возненавидеть друг друга на все поколения вперед, либо… найти в себе силы простить.
- Это обда так говорит? Хорошо же она простила, если продолжает убивать! Гарлей, Кайнис, Кивитэ, Косяжья крепость, теперь на очереди переправа и заречные земли.
- В Институте не было жертв. Обда тем и отличается, что избегает крови, когда это возможно.
- Ты ее видел? – кривила губы Наргелиса. – Эту девчонку, злобного мелочного зверька, который загрызет тебя во сне и не подавится, а днем будет льстить и притворяться!
- Милая моя госпожа Геля, – он часто ее так называл, – разве пристало мне, благородному по рождению, присягать на крови существу, которое ты описала, – он задирал оборванный рукав, показывая чистую кожу у сгиба локтя. – Здесь моя метка. Она осветилась зеленым и пропала, когда Климэн Ченара прикоснулась к ней. Ты говоришь, что знала обду, но в таком случае она здорово изменилась. Я видел молодую женщину в белом платье и золотом плаще. Ее глаза сияют, как капищенские омуты, поступь твердая, а голоса невозможно ослушаться. Я попал в плен под Гарлеем… В отличие от нас и ведов, обда не чинит расправы над пленными, если те присягают ей. Каюсь, тогда я сделал это ради спасения своей жизни, но с тех пор ни разу не пожалел.
- Ты слабак и трус, – злилась Наргелиса. – Эй, конвойные, отвести его обратно!
Пленник, ободранный и грязный, слал ей на прощание ироничный поклон, словно они расставались после танца на балу у наиблагороднейшего. Несколько суток Наргелиса обдумывала прошедший разговор, не могла ничего решить, и снова велела привести бывшего благородного. Словно соскучившись по его поклонам, голосу, заросшей щетиной роже и этому «милая моя госпожа Геля».
Иногда приходили вовсе идиотские мысли. Если бы не было войны, если бы он и впрямь пригласил ее на танец… Если бы вовсе не было никакой линии обороны, где каждый день гибнут вчерашние выпускники Института, если бы все средства казны не уходили на сильфийские доски и тяжеловики… Кстати, обда и все ее приспешники воюют именно за это.
Наргелиса гнала такие размышления, но те никогда не уходили совсем.
