Клима не знала, любит ли она Теньку. Особенно в том смысле, который имела в виду Ристинка. Но была уверена, что будет тосковать по своему единственному близкому другу едва ли меньше, чем когда-то по матери. И не потому, что Тенька умел делать доски и хорошую взрывчатку. Даже не потому, что когда-то они провели вместе ночь. Просто он умел смотреть ей в глаза и улыбаться. И называть даже самое паршивое положение дел «интересненьким». Только Тенька мог позволить себе однажды вылить на обду ведро воды, а после этого еще и уболтать, чтобы она извинилась перед Герой.
Только Тенька, найдя дверь в иной мир, куда мечтал попасть половину жизни, не удрал туда насовсем, презрев желание «злокозненной обды», а принялся уговаривать свою девушку переехать к нему. Может, в конце концов, и уговорил бы.
Клима поймала себя на том, что уже не думает о колдуне, как о живом. И решительно оборвала собственные мысли.
Нужно что-то делать. Глупо торчать в лазарете с утра до ночи, все равно никакого проку, только нагонять тоску себе и больному. Но и сидеть сложа руки нельзя. После битвы под Фирондо Клима пошла на городское капище и молила высшие силы о помощи. Но в Институте капищ нет. Ближайшее находится в Гарлее, за три дня лету отсюда.
Клима встала из-за стола и подошла к комоду, на котором стояла лампа. Все валилось из рук, огниво не желало давать искру, фитиль не горел. Разозлившись, Клима отшвырнула огниво, и оно со стуком закатилось куда-то под комод. Девушка встряхнула лампу: там совсем не было масла.
— Какого смерча ни одна клятая крокозябра не следит за светильниками обды? Я что, сама должна в кладовку бегать?!
Резкий, неосторожный взмах рукавом — и пустая лампа полетела на пол, вслед за огнивом.
Гулкий удар медной посудины о каменные плиты немного отрезвил Климу. Она до боли переплела пальцы и уткнулась этим двойным тяжелым кулаком в морщинку на лбу.
А ведь бегала когда-то, подумалось Климе. И за маслом, и за чернилами, и за сменной одеждой. И сама себе штаны штопала, ужас-то какой. Не было тех, кто делал это за нее. И не было колдунов, перед высшими силами понимавших ее больше прочих. Как Налина Делей. Как Тенька…
Дверь еле слышно скрипнула.
— Ты, что ли, шум устроила? — осведомился Хавес, заглядывая. — Чего темнотищу развела? — он прищурился, отыскивая взглядом хозяйку кабинета. — Эй, Клима! Ты тут?
— Да, — Клима повернулась к двери, оперлась спиной о комод. — Поди, принеси мне масла из кладовки.
Но Хавес не спешил уходить.
— А чего одна-то заседаешь? — он переступил порог. — Или, это… из-за Артеньки ревешь?
— Не твое дело, — отрезала Клима и неожиданно поняла, что действительно готова расплакаться.
Ночь, Тенька, масло, корабли на Принамке, неумение любить — все это слилось в один огромный болезненный комок, который сдавил горло, ударил резью в глаза и нос. Захотелось остаться в одиночестве, бухнуться на пол, наплевав на чистоту юбок, обнять колени и плакать, со слезами, соплями и подвываниями, взахлеб, как в четырнадцать лет. Потому что решительно всё сегодня было не так. И не только сегодня.
Хавес уже стоял вплотную к ней, и в слабом сиянии снега за окном было различимо его лицо. Не самое красивое, но с упрямо сжатыми губами и шальным блеском в глазах.
— Уйди, — велела Клима сдавленно.
— Разве я могу уйти, если нужен моей обде?
Хавес произносил «моя обда» иначе, чем прочие. Так, словно не он Климин подданный, а сама Клима принадлежит ему. Это было странно, непривычно, но отчего-то не вызывало раздражения.
— Моей обде плохо, — он протянул руки, сперва несмело, а потом все более уверенно касаясь Климиной талии, придавливая широкими ладонями шуршащие юбки. — Я хочу утешить, это мой долг.
В голову ударил жар, словно после глотка медовухи.
— Только долг? — переспросила Клима.
— Не-а, — выдохнул Хавес, наклоняясь ближе.
А потом куда-то пропали ночь, корабли, масло, и даже Тенька. Было лишь дыхание, одно на двоих, крепкие объятия и жесткая столешница комода под лопатками.
— Моя, моя обда… с тех пор, как увидел, только моя!..
Называющие сердце ледышкой забывают, что кипящий, пылающий от жара лед — любимое развлечение колдунов. А обда — выше, чем колдуны.
И однажды лед становится таким горячим, что даст фору любому алому угольку в горниле костра.
Но всякому ли дано удержать в ладонях раскаленную ледышку?..
Хавес считал, что ему это по силам.
Ночь была вся облеплена снегом, раздавлена заморозками. В белом здании, занесенном белой трухой, кто-то сладко спал в казенной постели, кто-то готовился к досрочным экзаменам на политика, кто-то умирал, а кто-то любил впервые по-настоящему, но так отчаянно, словно в последний раз. Слабо теплились светильники в коридорах, из щелей тонко посвистывали сквозняки. А орденские корабли на Принамке покачивали заснеженными мачтами в такт ветрам и течениям.
…Рано утром Клима проснулась с ощущением странной легкости в мыслях. Ее плечо касалось плеча Хавеса, и от этого было очень тепло. Клима лежала на спине и смотрела в беленый потолок, который тоже был иным, не таким, как вчера.
