— Не-а. Тут так интересненько получилось… Клима заявила, что крокозябры с две отпустит меня в тот мир, а Айлаша не хочет переезжать в Принамкский край. Говорит, у нас тут средние века, нет водопровода и сетевой инфраструктуры.
— Не знаю насчет второго, — почесал в затылке Гера, — но водопровод у многих есть!
— Айлаша не верит в наш водопровод. И даже смотреть не хочет, потому что там, по ее мнению, крысы, плесень и латунные краники на ржавых трубах.
— Почему латунные?
— Не знаю, — махнул рукой Тенька. — Может ее этим в детстве пугали. Вроде как я Лерке рассказывал про чудище, которое живет в подполе и ест грязные носки. Кха! Это я таким образом побуждал ее к стирке. Но в итоге подполов она до сих пор не любит.
Гера не знал, что тут сказать. По его мнению, если девушка простила возлюбленного за обнимания с другой, то глупо потом ссориться из-за какого-то водопровода. Тем более, зная Теньку, Гера поражался серьезности его намерений: почти полгода с одной и той же! Наверное, кроме ссор, в Айлаше для веда было очаровательно все: и фигурка, и темперамент, и научный прогресс. А сейчас, вот, сидит, по-настоящему страдает, кашляет. Кстати…
— Нездорово выглядишь.
— Простудился немного, — беспечно хлюпнул носом Тенька. — Еще с тех пор, как мы в Принамке полоскались.
— Я тоже после той разведки чихнул пару раз, — согласился Гера, — но ты кашляешь уже целый месяц, если не дольше.
— Ай, брось. Это неинтересненько. Сам говорил, что я не закаленный.
— Может, тебе показаться врачам?
— Вот еще! У меня и без врачей дел хватает.
— Бледный ты какой-то, — присмотрелся Гера внимательней. — Давай все же сходим в лазарет.
Тенька упрямо скрестил руки на груди.
— Ни за что! У меня после осады Фирондо к лазаретам такое же отношение, как у Айлаши к латунным краникам.
— Но вдруг с тобой что-то серьезное?
— Говорю, же: простудился! — проворчал Тенька и закашлялся особенно долго, задыхаясь и сгибаясь пополам.
Гере это надоело.
— Тенька, что за ребячество! Если ты опять сляжешь, у нас встанет половина подготовки к штурму. Не хочешь в лазарет, пошли хоть к Ристинке, она с Холмов сегодня вернулась.
— Ладно, — с неохотой согласился колдун. — К Ристинке можно сходить. Она меня в лазарете не запрет.
В комнате Ристинки друзья застали Климу. Девушки сидели у жаровни на тахте и явно вели беседу о чем-то неприятном. Лица у обеих были мрачные, а у сударыни посла еще и возмущенное.
Тенька поприветствовал всех очередной порцией надрывного кашля, а Гера объяснил цель визита.
— Я не врач, — буркнула Ристинка и покосилась на Климу. — Я здесь отныне нелюбимая дочка на выданье.
— Но ты же училась на врачебном! — напомнил Гера.
— Сколько я там проучилась… — но тут Тенька снова закашлялся, и Ристинка, глядя на него, сменила гнев на милость. — Смерч с вами, раздевайся. Какой-то он бледный…
— И я ему о том же говорю! — подхватил Гера, воодушевленный поддержкой.
— Я всегда такой, — отмахнулся Тенька, но рубашку снял.
Через его грудь и спину тянулись продолговатые следы ожогов — память об укрощенных молниях. Ристинка поцокала языком, но ничего не сказала. Она послушала Тенькино дыхание, заглянула в глаза и рот, зачем-то поворошила волосы, хмурясь все больше. Потом велела:
— Закрой глаза и попрыгай на месте.
— Зачем? — удивился Тенька, натягивая рубашку.
— Делай, что говорю!
Колдун добросовестно зажмурился, прыгнул раз, другой… и кулем повалился на пол, Гера едва успел его подхватить. Кожа друга была странно холодной на ощупь.
— Голова чего-то закружилась, — пояснил Тенька. — Со мной бывало. Последствия от молний.
Ристя покачала головой и села на тахту, обхватив себя за плечи. Смотреть на Теньку она будто бы избегала.
— Это не последствия, — проговорила она. — И не обычная простуда. Я, конечно, не врач, но тут и первогодка разберется. Все слишком очевидно.
— Крокозябры, и эта сейчас скажет, что мне нужно в лазарет! — возмутился Тенька.
— Можешь не ходить, — огрызнулась Ристя. — Все равно не поможет.
— Что с ним? — спросила Клима. Гере показалось, что голос обды чуть дрогнул.
Ристя подняла голову, глядя на всех троих, и с горечью сообщила:
— Бесцветка.
Зима обрушилась внезапно, за считанные часы превратив кусты красной сирени в причудливые сугробы, убелив летное поле и занавесив дымкой лес. Крупные хлопья снега облепили золотое знамя обды, и оно, отяжелев, клонилось к земле, едва шевелясь на ветру. Шпили и крыши Института сделались белее его стен, а оконные витражи обросли причудливыми узорами инея.
Из-за снежной бури отменили одну за другой шесть летных тренировок подряд, и новые принамкские доски изнывали в сарае на подставках вперемешку со старыми сильфийскими.
