– Какой наглец! Хотя… Я тут жду телефонный звонок из Нью-Йорка, который наверняка состоится, пока мы с тобой будем сидеть за столом; может, оно и вправду лучше, если я оставлю вас с ним вдвоем. – Она выдвигает стул, берет печенье, откусывает от него крошечный кусочек – и все это одним плавным, непрерывным движением. Она явно держится на адреналине, думаю я.
– Он сказал, что в данный момент ты как будто чем-то подавлена.
Каро яростно кивает и, проглотив печеньку, поясняет:
– Нам сделали предложение, за которым явно стоит желание поглотить нас. Я со вчерашнего дня не была дома, – сообщает она и устало морщится: – Сама знаешь, как бывает в суматошные дни. Если и возвращаешься домой, то не раньше полуночи, тебя ждут горы стирки, которую нужно рассортировать, счета, которые нужно оплатить, нет ни настроения, ни сил это делать.
Я ловлю себя на том, что мне ее жаль. Это довольно странно и совсем мне не нравится. Но я отлично ее понимаю. До того как бросила юридическую практику, я делала все, что должен делать младший юрист, а должен он следующее: приносить всего себя, все свое время и энергию, свою личную жизнь в жертву хищному зверю по имени Солидная Юридическая Фирма. Я помню поздние вечера в пустом офисе, когда прекращает работу даже кондиционер, отчего воздух становится тяжелым и неподвижным. Помню лампы дневного света и слабое свечение мониторов, которые забыли выключить, и то, как саднят усталые глаза, и как больно смотреть на экран. Помню приливы адреналина в течение рабочего дня, подпитываемые энтузиазмом коллег. Но тяжелее всего бывало по вечерам, одной или на пару с коллегой, когда на дружеское подтрунивание уже не остается сил. Острее всего запомнилось ощущение изоляции, выключенности из всего и вся. Из фирмы, в которой я работала и частью которой так и не стала. Из круга друзей, чья личная жизнь не остановилась в мое отсутствие, а прекрасно шла себе дальше. Даже из моей собственной жизни. Я оставила юридическую практику по причинам, не имевшим никакого отношения к графику работы. Основав собственную фирму, я уже имела опыт долгих рабочих дней, плавно перетекавших в рабочие ночи, и рабочих недель, съедавших заодно и выходные. Но как мне теперь справиться со стодесятичасовой рабочей неделей? Не знаю.
– Наверное, период перед тем, как тебя произведут в партнеры, самый жестокий, – нейтрально отвечаю я. Обычно кандидаты продолжают работать все в том же бешеном темпе. Прибавьте к этому стресс, так как каждое твое решение, каждая твоя идея рассматриваются едва ли не под микроскопом.
Лицо Каро на миг напрягается. Я подозреваю, что ее кампания идет не совсем гладко. Но она лишь просто говорит «да» и выбирает себе очередное печенье. Это мне тоже хорошо знакомо: дьявольская диета, причина которой – полная утрата организмом ощущения своих ритмов, отчего вы начинаете без передышки набивать себя сладким. Выбрав печенье, Каро добавляет:
– Боюсь, что я застряну здесь на все выходные.
– У тебя были какие-то планы?
– Собиралась проведать мать, но… – Она устало пожимает плечами.
– Вы с ней часто видитесь? – спрашиваю я. Мне действительно любопытно.
Каро качает головой – экономное, едва заметное движение.
– Мне всегда кажется, что я должна навещать ее чаще. – Она морщит нос, как мне кажется, не без юмора. – Пока я не оказываюсь у нее. Потому что потом я начинаю думать с точностью до наоборот.
Я усмехаюсь:
– Вы с ней не ладите?
Она вновь пожимает плечами:
– Это исхоженная дорожка. Все начинается хорошо, но рано или поздно мать начинает меня критиковать. Дело в том, что она не хотела видеть меня юристом, я же всегда мечтала пойти по стопам отца. Она не видит смысла, почему я должна так упорно трудиться. По ее мнению, мне следовало отхватить себе богатого мужа или жить за счет отца…
Каро умолкает и снова морщит нос, но юмор ушел. Внезапно она кажется мне страшно беззащитной. Я впервые представляю себе тринадцатилетнюю девочку, как она в одиночку преодолевает подводные камни, какие только таит в себе жизнь подростка, имея мать, которой невозможно угодить, использовавшую ее в качестве инструмента против отца, с которого ей хотелось брать пример. Я думаю о моей собственной матери, медсестре в доме престарелых, которая одновременно и гордится мной, и совершенно не разбирается в том, что я делаю и зачем, если ради этого приходится допоздна торчать на работе. Зато это всегда прекрасно понимал мой отец. Мне впервые хочется обнять Каро, поговорить с ней по душам, но я не знаю, с чего начать.
– В любом случае, – бодро говорит она, лишая меня такой возможности, – вчера вечером я вполне могла бы обойтись без пробежки до Скотленд-Ярда.
