Поразмыслив, Илья понял, какую бы дорогу он ни выбрал, результат можно было просчитать заранее: начало войны, когда стороны бьются не за что — то, а во имя чего. К примеру, во имя чести, ибо только честь могла обеспечить человеку то внутреннее равновесие, которое тот испытывает в минуты солидарности со своим вторым «Я». Мозг дал команду, душа благословила, человек не думает, ради чего он это делает, главное, что жизнь подчинена цели.
Илья уже практически принял решение, как вдруг вспомнились слова Виктора: «Подумай, кто ты, а кто Гришин».
На душе стало неуютно, будто лоб намазали зелёнкой, поставили к стенке и сказали: «Жди».
«Если всё пройдёт нормально и полковника попрут со службы, а то и того хуже придадут суду, мне конец, — подумал Илья. — Кто — кто, а Гришин найдёт возможность сжить со свету».
До сегодняшнего дня по поводу, как сложатся отношения с полковником дальше, Илья размышлял исключительно в моменты внутреннего затишья, когда поднятая со дна души муть порождала страх оказаться под прессом системы, воевать с которой означала, самому набросить себе верёвку на шею.
После разговора с Рученковым Богданов стал думать об этом постоянно. Не потому, что тревожило ощущение приближения беды, просто срабатывал рефлекс искать выход из любой, пусть даже самой безвыходной ситуации или, как любил повторять отец, включать в работу инстинкт самосохранения.
Беда в том, что, кроме предчувствия опасности, инстинкт не выдавал ничего, что давало бы мозгу возможность начать разрабатывать систему защиты. И хотя вариантов было несколько, на ум не приходило ничего, что можно было взять за основу и уже на основании этого строить редуты обороны, а может быть, даже помышлять о возможности контрудара.
От дома до «Мариотт Гранд Отель» двадцать минут езды на автомобиле. Илья выехал за час. Именно в эти часы существовала наибольшая вероятность угодить в пробку в то время, когда об опоздании не могло быть и речи. Никогда никому Богданов не позволял укорить его в непунктуальности.
За окном моросил дождь. Крупные, похожие на слёзы капли, ударяясь об стекло, соединялись с другими каплями и, превратившись в ручьи, устремлялись вниз. Стоило автомобилю начать движение, как дождь, превращаясь в плачущий ветер, заставлял ручейки в виде водяных полос устремляться в обратном направлении.
«Надо же, — подумал Илья. — Зима и дождь. По логике понятия несовместимые. По природе же, наоборот. Хотя, чему тут удивляться? У природы свои законы. Захочет поплакать — небо зайдётся дождём, появится желание похохотать — солнце будет светить так, что зима покажется летом. Как и в жизни, добро и зло понятия несовместимые, в то же время живут рядом, иногда настолько близко, что теряешься, чего в человеке больше.
От философских размышлений мысли вернулись к Элизабет.
В ближайшие полчаса он увидит глаза француженки, что должно было радовать, но никак не напрягать.
В голове же бесновалась мысль: «Гришин и Элизабет заодно».
Что именно заставляло думать так, Богданов не только не знал, но даже и не пытался обдумать, все естество поглощала боль.
«Душе не прикажешь. Болит, значит, тому есть причина. Диагноз это или плод усталости покажет время.
С того дня, как история с тайником вошли в его жизнь, Богданов стал ловить себя на мысли, что постоянно думает о слежке. Маниакальное ощущение, будто некто маячит за спиной, заставляло оглядываться, следить за отражением в витринах магазинов, а иногда просто останавливаться, чтобы, пропустив прохожих, проследить за теми, кто остался позади.
Вот и сейчас, выйдя из автомобиля, Богданов вместо того, чтобы направиться к входу в отель, остановился посреди улицы, с видом зеваки начал крутить головой, будто хотел кого-то увидеть, но не знал кого именно.
Француженка сидела в дальнем углу, зажав в ладонях чашку с кофе.
По окурку и дымящейся в пепельнице сигарете Богданов понял, Элизабет пришла задолго до его появления, что не могло не навести на мысль, всё ли у мадам в порядке.
Подтверждением тому стала натянутость улыбки, с которой встретила Илью Элизабет. Увидев, помахала рукой, призывая: «Иди сюда».
Когда Богданов приблизился и попытался обнять, француженка отстранилась, давая понять, что сегодня не до любезностей.
— Здравствуй, Илья!
— Здравствуй!
Почувствовав, что Элизабет не в духе, Богданов решил отказаться от фамильярностей, переходя на тон ближе к деловому, чем к дружественному.
Заняв место напротив, собрался подозвать официанта, как вдруг Элизабет. вмешавшись в намеренья Ильи, заставила того отказаться от идеи сделать заказ.
— Мне здесь не нравится. Людно и неуютно.
— По мне так ничего, — решил настоять Илья.
— Нет, — повысив голос, Элизабет потянулась за сумочкой, чтобы сложить сигареты и зажигалку. — Разговор предстоит серьёзный, поэтому мне бы хотелось поговорить без свидетелей.
— Как скажешь, — поднявшись, Илья вопросительно глянул на француженку.
— Пойдём в номер. Я привезла бутылку коллекционного вина, думаю, поможет поднять настроение и мне, и тебе.
