Как бы то ни было, я должен предупредить, если что-то случится и это что-то будет выглядеть как несчастный случай, не верь. Смерть планируема. Мало того, она имеет реальный человеческий облик. У человека, что разрушил мою жизнь и жизнь моей семьи, есть примета, это мизинец на правой руке неправильной формы. Будучи сломанным, тот неправильно сросся, от этого уродливо изогнут.
Вот кажется и всё.
Осталось напомнить о данном тобой слове, прошу просьбу мою выполнить до конца.
Будущее человечество отныне в твоих руках.
Может, громко сказано, но если бы ты знал возможности изобретённого Теслой оружия, то, чем оснастил его отец, и какую судьбу уготовил ему я, ты бы смог осознать нависшую над миром опасность.
Это не фантастика и уж тем более не причуды выжившего из ума учёного. «Луч смерти» — реальная сила, способная поставить вопрос о существовании жизни на Земле.
Вдумайся в слова мои, проникнись заложенной в них сутью, и ты поймёшь, с каким грузом ответственности мне пришлось жить на протяжении двадцати пяти лет.
Р.S.
Если письмо дошло до твоих рук, значит, меня нет в живых».
Прибывая в состоянии подавленности, Илья ощущал чувство двоякости. Всё, что описывал Соколов, имело место быть, и это не являлось игрой воображения. Подтверждением тому стали имеющиеся в памяти моменты, касающиеся примет человека, что описывал в письме Александр Иванович.
Илья собрался было напрячься, чтобы отыскать то, что скрывалось под натиском волнений, как вдруг дверь в комнату отворилась, и появившийся в проёме отец, перешагнув порог, протянул руку к выключателю.
Щелчок, и жизнь погрузилась в молчание.
Темнота оказалась настолько плотной, что какое-то время Богдановы не могли различать друг друга. И только когда глаза начали привыкать, Николай Владимирович поманил рукой сына.
Подойдя к окну, указал пальцем на разлившуюся за стеклом темень.
Луна пряталась за блуждающее по небу облако, отчего всё, что жило вне дома, представляло собой сказочно — зловещий вид.
— Ты чего? — проникаясь таинственностью действий родителя, проговорил Илья.
— Смотри, — ткнул пальцем в темноту Богданов — старший. — Видишь на той стороне улицы автомобиль?
— Вижу. И что?
— А то, что в нём люди. Двое: водитель и пассажир.
— С чего ты взял?
— С того, что в салоне огоньки мелькают. Те, кто там находятся, курят.
— И что из того? Людям захотелось покурить, что в этом такого?
— Такого ничего. Только на дворе второй час ночи, а находящиеся в машине люди не собираются уезжать.
Илья знал, дежуривший возле родительского дома «Мерседес» прибыл в Никольское по его душу. Однако нежелание вводить отца в курс связанных с тайником проблем заставляло придумывать версию за версией.
— Что ты хочешь этим сказать?
— То, что люди эти наблюдают за нашим домом.
— Почему решил, что наблюдают. Может, ждут кого?
— Кого можно ждать, когда есть мобильная связь? Если надо, позвонил, выяснил и поезжай себе подобру — поздорову.
— Ну, я не знаю, — развёл в стороны руки Илья. — Всякое может быть?
— Ничего тут быть не может. Следят. И привёл их сюда ты!
То, с какой откровенностью произнёс последнюю фразу отец, поразило Илью нисколько не меньше, чем его поведение.
— Почему я?
— Потому что до тебя машины здесь не было. Найдя место в жизни Элизабет, ты стал объектом внимании для тех, кто ищет подход к архиву Соколовых.
— И в этом есть вся моя ценность?
— Да. Потому как других причин устраивать за тобой слежку, я не вижу.
— Ну ты, батя, даёшь!
Илья хотел было обидеться, но Николай Владимирович не повёл даже ухом.
— Не юли. Ты понял, что я имею в виду. К тому же не время придаваться амбициям, особенно когда в жизни появляются вещи куда более серьёзные, чем выяснения отношений.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего. Надо всё хорошенько обдумать, выработать стратегию, дающую возможность действовать организованно. Ситуация напоминает ту, что сложилась вокруг Соколова. За ним тоже следили, ходили по пятам из-за того, что тот обладал секретной информацией.
— Но я- то таковой не обладаю.
— Зато ты знаком с Элизабет. Через тебя те, кто прячется в автомобиле, могут выйти на неё. А я не хочу, чтобы на совести сына было несчастье другого человека. Так произошло со мной, и я хочу это предотвратить.
— Причём здесь ты? В гибели Соколова твоей вины нет.
— Ты так считаешь?
— Да. Письмо пришло после того, как Александра Ивановича не стало.
— Верно после. Но ты упустил одно весьма значительное обстоятельство, слова, что написаны в начале письма: «Я хотел бы, чтобы возникшее между нами понимание шло от сердца и от души».
— И что из того?
— То, что я чувствовал, с Александром происходит нечто такое, с чем он не в состоянии справиться в одиночку. Коли так, я должен был помочь.
— Чувствовать и знать- вещи разные. Откройся Соколов раньше, и выход бы нашли и того, кто преследовал, на чистую воду вывели.
— Умом можно и не такое понять, ещё легче найти оправдание. А как сердцу объяснить?
Сорвавшись, голос Богданова — старшего смолк. Судорожно задёргался кадык, стало ясно, что человек пытался проглотить подкативший к горлу комок.
