Вникая в рассуждения родителя, Илья не переставал удивляться: «Насколько мудры и дальновидны Гришин и отец. Один придумал план. Другой просчитал его от первого до последнего слова. Всё так и было: стол, рюмашки, разговор».
— Но ведь ты уже давал понять, что бумаг Соколова у тебя нет? — старясь быть последовательным как в рассуждениях, так и в словах, произнёс в унисон рассуждениям отца Илья.
— Давал. Но судя по тому, какую активность проявляет полковник, шакал не поверил. Зарылся, мертвяком прикинулся. Мол, хрен с вами, не хотите отдавать, не надо. Главное узнать, где спрятан архив.
— Да, — задумавшись, проговорил Илья так, словно разговаривал не с отцом, а с самим собой. — Наверное, ты прав.
— Не сомневайся, точно прав. Главная опасность для Гришина таится в том, чтобы бумагами Соколова не завладел Лемье?
— Элизабет как дочь имеет полное право унаследовать то, что принадлежало отцу.
— Я не Элизабет имел в виду.
— Тогда кого?
— Отчима.
Сунув руку в карман, Николай Владимирович вынул носовой платок, промокнул выступившие на лбу капельки пота.
— Чего это я тебя, батя, не пойму, — насторожённо реагируя на то, как отец готовится к продолжению разговора, проговорил Илья. — То ты поднимаешь тему архива, то вдруг вспоминаешь Гришина, который на поиски бумаг Соколовых угробил половину жизни. Теперь до Лемье добрался. Ты уж определись, или введёшь меня в курс дела окончательно, или …
— Или что? — не дал договорить Николай Владимирович.
— Или мы подводим черту, после чего каждый останется при своём мнении.
Категоричность постановки вопроса со стороны Ильи не выглядела как ультиматум. Да и было ли кому предъявлять? Отцу? До этого Богданов пока ещё не дошёл. Илья чувствовал, отец что-то знает, но при этом не желает раскрываться до конца. Необходимость категоричности (продолжать разговор или подводить черту) должна была заставить отца отреагировать на дерзость сына.
И тот отреагировал по-своему, не так, как ожидал Илья.
Выйдя из-за стола, Николай Владимирович в очередной раз подошёл к окну и, глянув в чернеющую за стеклом темноту, произнёс:
— Или- или говоришь?!
— Или- или, — почувствовав, что настрой отца стал более принципиальным, произнёс Илья.
— А не боишься, что придётся пройти путь, в котором опасностей больше, чем трудностей, при этом благодарности не будет никакой?
— Зато совесть будет чиста.
— Да, уж, — улыбнулся Николай Владимирович. — Чего-чего, а чистоты совести испытаешь с лихвой.
Он собрался было что-то добавить и, судя по тому, насколько решительными выглядели движения рук, головы, плеч, что-то очень важное, как вдруг стук в дверь заставил главу семейства застыть в позе приготовившегося к произнесению речи оратора.
Появление в комнате матери было похоже на дуновение ветра судьбы. Тёплый, незатейливый, скорее умиротворяющий, чем решительный он в мгновение ока подчинил себе как обстановку, так и внутреннее содержание близких друг другу людей.
— Ты лекарство принял?
— Принял, — с ноткой благодарности за заботу произнёс в ответ Богданов — старший.
— И как?
— Нормально.
— Давление не поднялось?
— Вроде нет. Прыгнуло и опять в норму.
— Всё из-за ваших разговоров. Четверть третьего, а вы всё никак не угомонитесь.
Отец и сын, как по команде, повернули головы в сторону часов.
— Закругляйтесь. Завтра договорите.
Подчиняясь воли хозяйки, Богдановы и обменявшись взглядами, вынуждены были согласиться с тем, что мать права.
Говорить можно было долго, возможно, и час, и два, слишком серьёзной выглядела тема, да и вопросов оставалось невыясненными столько, что дай Бог, чтобы хватило ночи.
— Мать права, — подвёл черту Николай Владимирович, — разговоры никуда не денутся. Здоровье одно, к тому же не железное. Да и чего греха таить, обоим есть над чем подумать.
Глянув на сына глазами гипнотизёра, Николай Владимирович добавил:
— Если, конечно, не исчезнет желание.
Как пролетел остаток ночи, Илья не помнил. Пребывая в состоянии, сравнимым с невесомостью, при котором мысли и те казались чужими, не так просто совладать с ситуацией, в которой вопросов больше, чем ответов. Столько всего навалилось, что разобраться, сложить по порядку представлялось делом безнадёжным, не говоря уже о поисках вариантов, за которые можно было зацепиться. Виной тому были образовавшиеся в истории с Соколовым дыры, одной из которых стал намёк отца на причастность к исчезновению документов Фредерика Лемье. Вопрос этот бил Илью, что называется, не в бровь, а в глаз не потому, что не было ответа, которого не могло быть по определению. Причина состояла в несоответствие фактов, которые порождали сомнения: «Всё ли подчинено истине? Не напутал ли чего отец?»
Только так можно было объяснить путаницу мыслей, сквозь призму которых проглядывалось участие миллионера из Франции в делах падчерицы, чему подтверждением служили слова Элизабет: «Он не только не мешает, наоборот, помогает».
