Гостиная в доме ротмистра. В глубине справа – дверь. Посреди комнаты большой круглый стол, на нем газеты и журналы. Справа кожаный диван и столик. В правом углу потайная дверь. Слева бюро и на нем часы; дверь в глубину квартиры. По стенам – ружья, ягдташи. У двери вешалка, на ней висят мундиры. На большом столе горит лампа.
Ротмистр и пастор сидят на диване. Ротмистр в форменном сюртуке и высоких сапогах со шпорами. Пастор весь в черном, при белом галстуке, без брыжей; курит трубку.
Ротмистр звонит.
Денщик. Что прикажете, господин ротмистр?
Ротмистр. Нойд явился?
Денщик. Он на кухне, ждет приказаний.
Ротмистр. Опять на кухне! Сейчас же пошли его сюда!
Денщик. Слушаюсь, ваша милость. (
Пастор. Что там у тебя опять стряслось?
Ротмистр. Опять этот прохвост девушку втравил в беду. Сладу с ним никакого!
Пастор. Ты о Нойде? Помнится, он и в прошлом году что-то такое учинил!
Ротмистр. Вот-вот, ты ведь помнишь? Знаешь, может быть, ты бы поговорил с ним? По-хорошему. Чтобы как-то до него дошло. Я уж и ругал его, даже вздуть было пробовал – нет, не действует.
Пастор. Так-так, ты, стало быть, хочешь, чтоб я прочел ему проповедь. И ты думаешь, слово божие в силах пронять кавалериста?
Ротмистр. Да, шурин, на меня оно, правда, не производит впечатления, сам знаешь…
Пастор. Мне ли не знать!
Ротмистр. Но он… Все же попытайся.
Те же и Нойд.
Ротмистр. Ну, что ты опять натворил?
Hойд. Боже сохрани, господин ротмистр, не могу я такое при пасторе рассказывать.
Пастор. Не стесняйся, сын мой.
Ротмистр. Признавайся. Иначе – сам понимаешь.
Нойд. Ну, мы, значится, танцевали у Габриэли, вот, а Людвиг и говорит…
Ротмистр. При чем тут Людвиг? Ближе к делу.
Нойд. Ну вот, а потом Эмма говорит – пошли на гумно.
Ротмистр. Ах, выходит, это Эмма тебя соблазнила?
Нойд. Да, похоже на то. Вообще я так скажу: коли девчонка не захочет, так и не будет ничего.
Ротмистр. Короче говоря – ты отец ребенка или нет?
Нойд. Да как же узнаешь?
Ротмистр. Что еще такое? Ты сам не знаешь?
Нойд. Да и никто не знает никогда.
Ротмистр. Разве ты не наедине с нею был?
Нойд. Ну, в тот раз наедине. А вообще-то кто же знает?
Ротмистр. Ты не в Людвига ли метишь? Говори ясней.
Нойд. Да разве тут разберешься, в кого метить?
Ротмистр. Но ты пообещал Эмме, что женишься на ней?
Hойд. Так это уж завсегда обещать приходится…
Ротмистр (
Пастор. Старая история! Но послушай-ка, Нойд, ты, наконец, мужчина? Ты должен знать, отец ты или нет?
Нойд. Ну, было у нас все, что положено, да ведь сами знаете, господин пастор, что же из этого?
Пастор. Послушай меня, сын мой, тут речь идет о твоей душе! Нельзя же бросить девушку одну с ребенком. Никто не может принудить тебя жениться, но о ребенке ты обязан позаботиться. Это ясно!
Нойд. Ну, и Людвиг тоже обязан.
Ротмистр. Пусть в этом деле разбирается суд. Я отказываюсь его понять, да, признаться, и охоты большой не имею. Ступай вон!
Пастор. Нойд! Постой! Мм… Не кажется ли тебе, что недостойно бросать девушку в беде, с ребенком? Нет, не кажется? Неужто ты не видишь, что подобное поведение… мм… мм!..
Нойд. Так ведь если б точно знать, что я ребенку отец. А ведь этого же никто никогда не знает, господин пастор. А всю жизнь с чужим ребенком возиться тоже ведь не ахти как интересно! Сами понимаете, господин пастор, сами понимаете, господин ротмистр!
Ротмистр. Пошел вон!
Нойд. Дай вам бог здоровья, господин ротмистр.
Ротмистр. Да не смей соваться на кухню, подлец!
Ротмистр и пастор.
Ротмистр. Отчего же ты его не пропесочил как следует?
Пастор. Что ты? Разве я его не отчитал?
Ротмистр. Ах, сидел и мямлил себе под нос!
Пастор. Да уж, честно говоря, что тут и скажешь? Жаль девушку, разумеется. Но ведь и парня жаль. Сам посуди – а вдруг не он отец ребенка? Девушка может выкормить ребенка в воспитательном доме и пристроить его там навсегда, но малый грудью кормить не может. Девушка потом может получить где-нибудь прекрасное место, а у парня вся жизнь загублена, если его с позором выгонят из полка.
Ротмистр. Да, не хотел бы я быть в шкуре судьи, которому пришлось бы выносить приговор по этому делу. У парня, конечно, рыльце в пушку, но как ты это докажешь? Зато легче легкого доказать виновность девчонки, если называть такое виновностью.
Пастор. Да, да, я и не сужу никого. Но о чем же у нас с тобой шла речь, когда вклинилась эта дивная история? О Берте, о конфирмации – не так ли?
Ротмистр. Не о конфирмации, собственно, но вообще о ее воспитании. Дом полон женщин, и каждая норовит воспитывать моего ребенка. Теща готовит ее в спиритки; Лаура мечтает, чтобы она стала актрисой; гувернантка старается превратить ее в методистку; старуха Маргрет обращает ее к баптизму, а служанки тянут в Армию спасения. Как видишь, душу ее рвут на части, а сам я, более других имеющий право руководить ею, непрестанно наталкиваюсь на противоборство. Вот я и думаю вырвать ее из милой домашней обстановки.
Пастор. Слишком большую власть взяли женщины у тебя в доме.
