Ротмистр. Ох, и не говори! Сюда как в клетку с тиграми входишь. И если б я не размахивал раскаленным прутом у них перед носом, они б меня уж растерзали давно! Хорошо тебе смеяться! Мало того, что я женился на твоей сестре – ты мне еще и свою старуху мачеху подсунул.
Пастор. Господи, но, согласись, невозможно же держать мачеху в собственном доме.
Ротмистр. Вот ты и рассудил, что куда удобней держать в доме тещу – особенно если это чужой дом.
Пастор. Да-да, каждому свой крест.
Ротмистр. Но мой мне просто не по плечу. Еще ведь не забудь мою старую кормилицу, которая обращается со мною так, будто я до сих пор в слюнявчике хожу. Она, ей-богу, очень милая, только зачем она здесь?
Пастор. Ты бы построже с ними со всеми, зятек. Ты дал им слишком большую власть.
Ротмистр. Что ж, может, научил бы меня, братец, как с ними построже обращаться?
Пастор. По правде сказать, хоть Лаура и родная моя сестра, но у нее всегда был крутой характер.
Ротмистр. Лаура – само собой, конечно, хотя главная беда не в ней…
Пастор. Говори-говори, уж ее-то я знаю.
Ротмистр. Она воспитана в романтическом духе, и с ней иной раз бывает трудно столковаться, но она как-никак мне жена…
Пастор. А раз она тебе жена, то она и лучше всех. Нет, зятек, от нее-то ты больше всего и терпишь.
Ротмистр. Сейчас, правда, у нас бог знает что творится. Лаура не хочет отпускать от себя Берту, а я не вправе допустить, чтоб она оставалась в этом сумасшедшем доме.
Пастор. А-а, Лаура не хочет? Тогда я ничего хорошего не жду. Помнится, что в детстве она, бывало, ложилась и лежала, как мертвая, покуда не добьется своего, а как только добьется, отказывалась от достигнутого, бросала его, как вещь, объясняя при этом, что ей главное – настоять на своем, а не что-то заполучить.
Ротмистр. Значит, и тогда было то же… Гм, на нее, правда, иногда такое находит, что я боюсь за ее рассудок и опасаюсь, уж не больна ли она.
Пастор. Но чего же именно ты хочешь для Берты против желания Лауры? Нельзя ли все-таки столковаться?
Ротмистр. Ты только не думай, будто я хочу из нее вундеркинда сделать или копию с меня самого. Но не хочу я и сводничать родной дочери и готовить ее только для замужества, ведь останься она незамужней, она будет в таком случае пренесчастнейшее созданье. А с другой стороны – зачем мучить ее, готовя к мужской карьере, – ведь если она выйдет замуж, весь этот долгий труд пропадет впустую.
Пастор. И чего же ты хочешь?
Ротмистр. Хочу, чтоб она готовилась в учительницы. Останется в девушках – сумеет заработать себе на хлеб, и участь ее будет не хуже, чем у иного бедного учителишки, у которого вдобавок семья на шее. А выйдет замуж – и сумеет воспитать по науке собственных деток. Разве я не верно рассудил?
Пастор. Верно-то верно. Но ведь она выказала уже такие дарования в живописи, что было б насилием над естеством их подавлять, не правда ли?
Ротмистр. Нет. Я уж показывал ее опыты одному видному художнику; он говорит – ничего выдающегося, этому и в школе выучиться можно. Но вот летом сюда является некий юный балбес, провозглашает Берту великим талантом – и Лаура оказывается права.
Пастор. Влюбился он в девочку, что ли?
Ротмистр. Вне всякого сомнения!
Пастор. Ну, тогда храни тебя бог, мой милый, тут я просто не вижу выхода! Н-да, неприятно. И у Лауры, разумеется, есть поддержка.
Ротмистр. О, не сомневайся. В доме полыхает война, и, между нами говоря, ведется она не так уж честно.
Пастор (
Ротмистр. Как? И у тебя тоже?
Пастор. Тоже?..
Ротмистр. И хуже всего, знаешь ли, что они решают участь Берты исходя из ненависти. Только и слышно: надо доказать мужчинам, что женщина способна на то да на это. И бесконечное противопоставление мужчины и женщины. Но ты уже уходишь? Не уходи, останься, отужинаем вместе. Интересного у меня, в сущности, ничего, но все же – знаешь, я ведь жду сегодня к себе нового доктора. Ты его видел?
Пастор. Мельком, мимоездом. Кажется, славный малый, честное лицо.
Ротмистр. Что ж, хорошо. Ты полагаешь, я найду в нем опору?
Пастор. Кто его знает? Смотря по тому, имел ли он опыт обращения с женщинами.
Ротмистр. Может, останешься все-таки?
Пастор. Нет, спасибо, милый, я обещал к ужину быть, а моя половина волнуется, когда я запаздываю.
Ротмистр. Волнуется? Лучше скажи, гневается! Ну, как знаешь. Разреши, я тебе шубу подам.
Пастор. Холод сегодня зверский. Угу. Спасибо. Знаешь, Адольф, ты бы занялся собою. У тебя измученный вид.
Ротмистр. Измученный?
Пастор. Да-а. Ты что, нездоров?
Ротмистр. Это тебе Лаура нашептала? Она меня уже двадцать лет хоронит.
Пастор. Лаура? Помилуй, что ты. Но ты беспокоишь меня. Займись-ка собою. Очень советую! Прощай, старина; так ты вовсе не собирался потолковать о конфирмации?
Ротмистр. Нет, решительно не собирался. Уверяю тебя, все пройдет как положено, ибо я не проповедник истины и не святой мученик. И довольно об этом… Прощай же. Передай мой поклон!
Пастор. Прощай, братец. Передай поклон Лауре.
Ротмистр. Затем Лаура.
