— Вот как… — Лабецкий заметно расстроился. — Тогда прости, что спросил… — И вдруг спохватился. — Слушай, Ирина Дмитриевна, не зли лишний раз своего начальника, переведи меня в общую палату. Дело не в деньгах, они у меня есть: осталась пара счетов, о которых жена не знает. Просто я думаю, мне пора с небес на землю спускаться. Я здесь понял простую истину: жить надо с людьми, а не над ними…
С Лабецким всё было ясно: надо начинать жизнь сначала, пусть даже и в туберкулёзной больнице. Я хорошо понимала его: Сергей устал от одиночества, ему хотелось сейчас быть с людьми.
Честно говоря, я обрадовалась: бухгалтерия трезвонила мне каждый день, а я никак не могла решиться заговорить с ним о переводе в другую палату. По моему распоряжению Наталья провела в отделении некоторую дислокацию, в результате которой Сергей вместе со своим телевизором оказался в двухместном номере с нормальным приветливым соседом, молодым инженером с машиностроительного завода. Туберкулёз у него не такой тяжёлый, как у Лабецкого, но лечиться предстояло всё равно достаточно долго. Я надеялась, что они подружатся, что, видимо, и произошло. Вскоре к ним присоединилась ещё одна наша больная, Светлана, профессиональная художница, высокая, худая и плоская, но неунывающая и остроумная. Сама себя она называла «девушкой-спагетти», изрисовала целый альбом комиксами на тему жизни в нашей больнице, а все стены палаты, в которой она квартировала, были увешены её прекрасными акварельными рисунками. Большую акварель с видом нашего парка над озером мы с Натальей у неё конфисковали и повесили на стене в моём кабинете. Эта компания так и стала везде появляться втроём. Верховодила в ней, конечно, Светлана. Наши быстрые на язык больные тут же прозвали это трио «Ансамбль «Каверна».
Лабецкий ожил, стал разговорчивым и активным. Он горько смеялся, когда вдруг с его прежнего места службы приехал шофёр за телевизором. Это был тот же водитель, который несколько месяцев назад привёз этот телевизор к нам. Бедолаге, по-видимому, было очень стыдно за своих нынешних руководителей, он всё время извинялся и на Лабецкого не смотрел, только передал ему два огромных пластиковых пакета с личными вещами, которые оставались в его бывшем кабинете. Сергей фыркнул и попросил Наталью раздать их нашим бомжам — он знал, что иногда мы всей больницей собираем какие-то пожитки, чтобы хоть как-то приодеть этих бедолаг при выписке. Но Наталья решительно опустошила пакеты, разложив их содержимое на кровати Лабецкого. После сортировки кое-что, и в самом деле, было отправлено по указанному направлению, но две пары модных туфель, пушистый мягкий шарф, меховую шапку и что-то ещё она аккуратно сложила в дорожную сумку Сергея. Мне некогда было вникать в его отношения с нашими насельниками, но я видела, что Лабецкого ещё больше с ними сблизил трагикомичный эпизод изъятия телевизора. Я замечала, что он теперь мог подолгу разговаривать с кем-нибудь из больных в коридоре или в разношёрстной мужской компании смотреть телевизор в холле отделения, шумно обсуждая неудачный пас какого-нибудь футболиста. В марте заметно прибавился день, чаще появлялось яркое весеннее солнце, и я, наконец, разрешила ему прогулки. Теперь, подойдя к окну в своём кабинете, я частенько видела всю троицу, гуляющую по берегу озера среди живописных валунов. Света всегда оживлённо жестикулировала, что-то рассказывая, а её компаньоны внимательно слушали, иногда улыбались. И каждый вечер Лабецкий провожал Наталью до самого шоссе, на противоположной стороне которого темнели наши пятиэтажки.
Но чем больше заглушались симптомы болезни, тем чаще он стал задумываться о будущем, часто ставя меня в тупик своими неожиданными вопросами. Однажды во время дежурства по отделению, проходя через фойе, я увидела его рядом со Светланой. Она опять что-то рисовала, совсем уйдя в себя и не замечая никого вокруг. Сергей сидел рядом в продавленном старом кресле и, исподлобья, наблюдал за ней. Я кивнула и прошла в свой кабинет, но через секунду он постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл следом. Он сел напротив меня и вдруг произнёс.
— Я всё думаю, думаю… На что я потратил свою жизнь? Пока я унижал подчинённых, пьянствовал и швырял деньгами, другие жили… Понимаешь, жили по-настоящему. Вот хотя бы Светка. У неё душа переполнена… Она всех любит, всем готова помочь, хотя сама… В чём душа держится… И всё время в работе. Я первый раз в жизни столкнулся с творческим человеком. Это так заразительно! Да, что там говорить! Ты зря меня лечила, Ириша. Я — дерьмо.
В его словах и в голосе не было ни малейшей доли кокетства. Он сказал это с такой тоской и с таким глубоким отчаянием, что у меня внутри всё сжалось.
— Ты понимаешь… — Продолжал Лабецкий. — Я сейчас чувствую себя хуже, чем когда-то на скамье подсудимых… Ты понимаешь, о чём я?
— Догадываюсь… Но я — не судья тебе, Серёжа, я только твой врач. Успокойся. Ангелов на земле я что-то не встречала. Они все на небесах.
