В германской армии до начала Великой войны порядок военных захоронений регламентирован, как ни странно, не был. До 1914 года погребения и уход за ними находились в ведении отдельных структур — «Центрального консультативного бюро» и «Земельных консультативных центров» на местах. Непростой задачей в маневренный период военных действий оказалась для немцев даже элементарная регистрация могил. Они «возникали стихийно… В самые первые августовские дни 1914 г., если не находилось время для захоронения павших, их оставляли лежать там, где они умерли»[672]. Разницы между погребением однополчан и воинов противника в пользу первых не делалось: пускай некоего минимума последних почестей, но удостаивались все. Нередко погребение располагалось под деревом, в роще или перелеске — те укрывали спящих в земле от метелей. Над погребением наскоро молились, помечали крестом или табличкой, оставляли на свежем холмике каску или оружие погибшего, что зависело от наличия подручных средств и материалов. Со временем земля на могилах неизбежно проседала, кресты из древесины тоже были недолговечны. Если захоронение не наносилось на карту, то могло исчезнуть навсегда, эксгумация и перенос же их не приветствовались. В дальнейшем более распространенными стали братские могилы и воинские кладбища, как на передовой, так и в тылу, с почвенническим упором на воплощение в них «немецкого духа» — под сенью дубов, с надгробиями из песчаника, а не бетона[673].
Немецкое фронтовое кладбище периода Великой войны
О том, как немцы обходились с телами неприятельских солдат на Западном фронте, можно судить по захоронениям близ деревни Фромель во Фландрии. Там 19–20 июля 1916 года на небольшом участке фронта разыгрался кровопролитный бой между австралийскими и британскими войсками и баварской пехотой. В том сражении довелось поучаствовать и ефрейтору 16-го Баварского резервного пехотного полка Адольфу Гитлеру. Австралия понесла за эти сутки большие потери, нежели во время Корейской и Вьетнамской войн. Когда бой отгремел, для «английских мертвецов» (немцы не делали различий между британцами и австралийцами) были выкопаны братские могилы. Ожидалась доставка четырех сотен тел поездом на открытой площадке. Кража имущества даже убитых солдат противника строго наказывалась. Их личные вещи и опознавательные медальоны изымались и крепились к мешочкам с песком с места погребения. На бирке из картона или прочной бумаги указывался номер роты погибшего. Эти мешки были отправлены в Женеву, в Красный Крест. Родственники павших при Фромеле получили скорбную весть, но остались в неведении, где упокоились их братья и сыновья. «Три года прошли, точно вчерашний день. Я все еще жду, — писала безутешная мать Элис Гулдинг уже после окончания Великой войны. — … Он был хорошим сыном, но не знаю, хорошим ли солдатом. Он заплатил цену, как и многие другие. Война еще только началась для матерей, что любили своих мальчиков, по всему миру. Да поможет им Бог вынести это»[674].
И здесь же, именно после этой цитаты, хотелось бы обратиться к расхожему ныне тезису о том, что Россия и Русская армия в годы Великой войны обслуживали интересы союзников, не считаясь с ценой потерь, и что тех это вполне устраивало. В виде крылатой фразы он звучит приблизительно так: «Англичане готовы вести войну до последней капли крови русского солдата». Это выражение действительно бытовало и на фронте, и в тылу Первой мировой[675]. Более того, ровно так же в самом начале войны рассуждал и С. Ю. Витте, беседуя с министром финансов П. Л. Барком: «Сергей Юльевич добавил с иронией: “Великобритания, конечно, не против биться до последней капли крови русского солдата”, но России не стоит идти у нее на поводу»[676]. Л. Д. Троцкий и генерал Головин подарили вторую жизнь этому печальному каламбуру, упомянув его в своих трудах. Сегодня претензия в адрес британских союзников России трактуется публицистами шире, оказываясь упреком союзникам вообще[677].
