Фронт и тыл Великой войны полностью

На деле меры наказания не всегда соответствовали нормам закона, а инциденты доводились до полкового суда. Известно описание генералом Свечиным прапорщика 6-го Финляндского стрелкового полка К., не погнушавшегося стать «самострелом». Инцидент датировался автором 20 сентября (3 октября) 1915 года. Наряду с ним в полку, во время боев на Мейшагольских позициях, был зафиксирован еще ряд эпизодов членовредительства. Однако к смертной казни приговорили лишь К. Остальных ожидала не предусмотренная дисциплинарным уставом мера наказания — «самострелы» были обязаны трижды в день выходить на линию огня, имитируя наблюдателей[806]. Впрочем, «на третий день немцы, к сожалению, сообразили, что их заставляют играть странную роль, и перестали стрелять по выставляемым на бруствер самострельщикам»[807]. Приговор К. также не был приведен в исполнение. Воспользовавшись связями в военной верхушке, он переводился из одной армии в другую. Следствие затянулось, а позже смертная казнь была заменена ему генералом Брусиловым на вечную каторгу. После Февральской революции же «палечник» и вовсе был помилован и восстановлен в чине, как «жертва царского режима»!

Мало того, иногда «самострелы» еще и удостаивались наград. По воспоминаниям дежурного генерала при Ставке Кондзеровского, Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич порой встречал проходившие санитарные поезда. Обходя вагоны, он вручал по одному Георгиевскому кресту примерно на 5–8 легкораненых нижних чинов. В результате солдаты, решившиеся на членовредительство, дабы покинуть передовую, могли оказаться

георгиевскими кавалерами[808]. Случалось, что и император Николай II лично миловал «палечников»: «Обходя один из военных лазаретов, Государь увидел, что у койки одного хирургического больного стоит часовой. Узнав, что здесь ждет выздоровления подлежащий военному суду дезертир — “самострел”, которого ожидает по выздоровлению самая тяжелая кара, Государь сказал: “Скажите кому следует, что я прощаю этого преступника. Довольно с него одной русской пули, наказавшей его”. Преступник был помилован»[809].

Одному из членовредителей даже было суждено прославиться на всю Россию как герою-страдальцу. Ефрейтор 148-го пехотного Каспийского полка Алексей Макуха в марте 1915 года угодил в австрийский плен. Он вел себя мужественно, упорно молчал на допросах, за что и поплатился — Макухе отрезали язык. Сумев бежать из плена, ефрейтор удостоился Георгиевского креста 1-й степени, роста в чине и немалых денег за перенесенные мучения. Правда, по воспоминаниям уполномоченного Российского общества Красного Креста графа Э. П. Беннигсена, «через несколько дней я увидел Эйлера, который рассказал мне, что командир этого полка был очень сконфужен, ибо оказалось, что у героя этого происшествия язык цел, но на нем имеются всего лишь два поверхностных пореза, в причинении коих подозревают его самого. Позднее, в Тарнополе, в одном из краснокрестных госпиталей я видел этого солдата; язык у него уже почти совершенно к тому времени зажил, но он все-таки упорно молчал. Доктор определенно считал, что он сам нанес себе эти ранения и что молчит он лишь из страха ответить за свой поступок…»[810].

С другой стороны, известны примеры разбирательств без проволочек. Первый же приговор «самострелу», подписанный свежеиспеченным председателем полкового суда 53-го Сибирского стрелкового полка, подполковником А. С. Бакичем весной 1916 года, был смертным[811]. Казнь признанного уклонистом солдата описывалась в одном из писем из действующей армии начала 1916 года: «Вот дела. Вот ужасы. Просто глазам не веришь. В Крымском полку в виду товарищей расстреляли одного солдатика, и у нас на днях тоже…