Подобное отношение к своему долгу считаю недопустимым, бесчестным и подлым в отношении к товарищам, которые на местах умирают смертью честных и славных воинов; преступным перед дорогой нашей Родиной и обожаемым Монархом, за которых дерется теперь вся Россия.
Поступков таких в русской армии не должно быть: посему предписываю командирам частей… членовредителей сейчас же предавать полевому суду и расстреливать, как подлых изменников»[790].
Итак, ситуация с «самострелами» в войсках приобрела остроту задолго до весны-лета 1915 года. Причем источником этой угрозы стал отнюдь не обмен военно-полевым опытом с неприятелем, а… собственный тыл. Симулянту-фронтовику саморанение сулило не только кару, но и передышку на больничной койке в случае удачного исхода дела. Однако наиболее хитроумные молодые люди прибегали к членовредительству еще на стадии призыва. Этот факт наглядно иллюстрирует письмо некоего доктора Александра Вальпуха из Воронежа своему родственнику в Одессу. Член Комиссии по освидетельствованию нижних чинов делился житейской мудростью с юношей — вероятно, племянником: «Очень прошу Колю не быть легкомысленным… Лица без каких бы то ни было ясно выраженных недостатков идут в строй. Но есть могучая 54 ст[атья] по которой многих приходится освобождать. Она гласит, что, если у лица окажется отсутствие не менее 10 зубов в одной челюсти или 14 зубов в двух, то оно считается негодным, причем зубы мудрости в счет не идут»[791].
Молодому человеку настоятельно рекомендовалось позаботиться об удалении зубов даже с незначительными признаками кариеса. «Он должен сейчас удалять понемногу испорченные зубы и потом подсчитать: осталось ли должное количество, указанное в ст[атье] 54. Конечно, чем больше удалить, тем лучше», — рекомендовал жрец Эскулапа. Впрочем, его увещевания были напрасны. Письмо Вальпуха в Одессу оказалось перехвачено Главной военно-цензурной комиссией и не дошло до адресата. О дальнейшей судьбе одессита Коли Вальпуха можно только догадываться[792].
Впрочем, его пример — лишь один из множества. Целые списки способов уклониться от военной службы по состоянию здоровья передавались в тылу из рук в руки. Цензура была неспособна изъять все их до единого и вдобавок пропускала в печать описания ранений, схожих с уловками «палечников». Например, это письмо К. Ф. З-ского с фронта было опубликовано в дальневосточной прессе: «20-го ноября меня ранили под Лозью в правое плечо и в большой палец правой руки: вот, товарищ, хотя я был ранен в плечо, но и германцам было горячо, другая пуля попала в большой палец, но все таки отступил германец»[793]. Наиболее благоприятной для обмена сведениями о симуляции средой были тыловые госпитали и запасные батальоны. Некоторые хитроумные членовредители оказывались на госпитальной койке по «боевому» ранению или «болезни», а оттуда отбывали прямиком в отпуск на срок до полугода. Обзавестись документальным свидетельством о лечении для них являлось делом техники, установить же подобных злоумышленников было очень непросто. Медицинская экспертиза попросту не успевала за развитием членовредительства и его имитации, не существовало и руководств по идентификации «самострелов»[794].
Неудачи Русской императорской армии в кампании 1915 года и начало Великого Отступления, по свидетельству генерал-лейтенанта Гутора, привели к всплеску саморанений, ставших многочисленным явлением[795]. Число «палечников» в отдельно взятом госпитале могло доходить до сотни человек. Из призывников, направленных на медицинское освидетельствование, членовредителями оказывались порядка 12 %. Командование рассчитывало не дать порочной практике развиться в эпидемию на фронте. Военные госпитали превращались в своего рода санитарные кордоны. Подозреваемых в симуляции ожидали допросы, досмотры, обыски… Но все эти меры не давали должного результата.
