Возможно, у персонажа Краснова имелась и более прозаическая причина для уклонения от работы в плену: нежелание навредить оставшимся дома родным[800]. В Первую мировую войну семьи призванных нижних чинов Русской императорской армии, а именно — их жены, дети, родители, дедушка с бабушкой и брат с сестрой, если те были на иждивении у мобилизованного, — имели право на призрение, то есть получение денежного пособия для покупки продуктов питания. Размер суммы пособия был привязан к стоимости продовольственных товаров в различных регионах империи. Смерть солдата в бою не влекла за собой прекращения выплаты пособия его вдове и сиротам вплоть до момента назначения им государством пенсии по потере кормильца. Однако если отец, сын или муж оказывался в неприятельском плену, то с этого момента его родные могли не рассчитывать на материальную помощь[801]. Отмена выплаты пособий в данном случае не являлась репрессивной мерой — ничего общего, например, с приказом НКГБ, НКВД и Прокуратуры СССР № 00246/00833/ПР/59сс от 28 июня 1941 года о порядке привлечения к ответственности изменников Родины и членов их семей. Как разъяснял, вологодский губернатор В. М. Страхов в циркуляре от 11 (24) октября 1916 года уездным и городским попечительствам по призрению семейств нижних чинов, время нахождения военнослужащего в плену не считается действительной службой, если на то не было испрошено и дано Высочайшее повеление. Соответственно, в этот перерыв его семье было не за что выдывать паек[802].
Возвращаясь к «самострелам», необходимо отметить, что и этот наиболее расхожий вид членовредительства переживал своеобразную эволюцию. В 1914 году уклонисты чаще всего выставляли из окопов под вражеский свинец левую руку, либо сами производили выстрел в левую ладонь. Подобные ранения не гарантировали путевки в госпиталь или отпуска, вдобавок были чреваты разоблачением в случае с правшами. Вследствие этого стали чаще фиксироваться случаи пулевых ранений правой руки с травматическим отрывом фаланги указательного пальца. В таких травмах военным врачам тоже не составляло труда опознать «самострел». Злоумышленников выдавали пороховой осадок на коже вокруг раны и ее Х-образная форма. Изобличенные «палечники» нередко отпирались: дескать, неприятель использует запрещенные разрывные пули, и мотали на ус. Жертвуя рукой ради заветного тыла, ее стали чаще обертывать мокрой тряпкой во избежание ожогов. Выстрел мог производиться через доску, а то и пару досок — они обеспечивали ровный огнестрельный канал. Другие симулянты пользовались листами жести с проделанным в них отверстием для ствола[803].
Впоследствии отличившийся в годы Гражданской войны красный партизан Бадила Гагиев описывал в автобиографии свою договоренность с эскадронным писарем Степановым о нанесении друг другу ранений из винтовки. Для большей правдоподобности было решено прострелить Степанову руку, а Гагиеву — ногу. Последний выстрелил по пальцам руки товарища с расстояния. Пуля оторвала Степанову два пальца, и он, страдая от боли, лишился возможности ранить Гагиева[804]. Данный эпизод любопытен хитростью, к которой прибегли симулянты, — стрельбой с расстояния. Хотя и ловля неприятельских пуль руками не ушла в прошлое.
7 (20) декабря 1915 года был издан приказ генерала Рузского: