В одной из дружин Ораниенбаумского гарнизона опоздавшему из отпуска после Рождества нижнему чину ротный командир приказал всыпать 25 розог. Из всей роты будто бы лишь один солдат согласился исполнить постыдное наказание, после чего пропал без вести, а вскоре был убит и офицер. Рядовой 47-го пехотного запасного полка Татеос Наджарьянц воззвал к однополчанам о помощи: «Братцы, не выдайте меня, будьте человеками», за что тут же был обвинен в подстрекательстве других к неповиновению[937]. В тылу свободы для рукоприкладства было больше, а риска крепко пожалеть о содеянном — меньше. Нет нужды говорить, как скверно это могло влиять на мораль будущих воинов. Показательно другое: пара приведенных выше примеров рукоприкладства указана в советском издании межвоенного периода без привязки ко времени происшествий и к персоналиям. Они практически повисают в воздухе, ведь не считать же подтверждением тезиса «телесныенаказания… явились в армии рассадником новых “преступлений”. И безграничного произвола» цитируемые далее частушки неизвестного происхождения: «Коли немец не колотит, Взводный шкуру мне молотит», «По окопу немец шкварит, По сусалам взводный жарит», «Немцу взводный ручку жмет, А нам взводный морду бьет»[938]? Впрочем, нехватки свидетельств распускания рук офицерами не было еще в дореволюционной левой печати. «Всякий раз, как только не отдашь командиру батальона честь, он сам наносит пощечины. Взводный 4-го взвода 1-й роты Земель и еще три солдата, будучи в карауле, потребовали от одного офицера [сказать], кто он, и, не получив ответа, приблизились к нему. Офицер этот начал избывать солдат, но Земель и его товарищи в свою очередь платили ему тем же. За такое нарушение дисциплины Земель был расстрелян. В 433 Новгородском пехотном полку телесные наказания применяются систематически. За неявку на занятия три солдата 3-й роты были избиты нагайкой. Один солдат той же роты получил 25 ударов розгами за самовольную отлучку, а другому за такое же “преступление”… наказание было отменено только тогда, когда 1-я и 3-я роты восстали против такого насилия с криками “Долой розги!”. Командир 3-й роты ударил кулаком солдата за то, что тот не ответил на вопрос»[939].
В то же время в советской литературе не говорилось о том, что распускающего руки офицера мог ждать не только само-, но и военный суд. Так, в 1916 году командир 647-й пешей Волынской дружины подполковник И. Э. Хондзинский ударил старшего унтер-офицера, что стало причиной разбирательства. Тогда же командир 2-го Сибирского железнодорожного батальона полковник И. К. Липинский стукнул рядового Г. Биену по плечу и толкнул его; офицера ждали выговор и отстранение от должности, если подобное повторится[940].
Но в 1917-м новая власть была неспособна бороться с такими старорежимными язвами армейского быта, как телесные наказания и избиения, и своего бессилия не скрывала. На заседании Временного Комитета Государственной Думы 13 (26) марта 1917 года депутаты трудовик Н. О. Янушкевич и прогрессист Ф. Д. Филоненко делали доклад по итогам поездки на фронт: «Некоторые солдаты прямо говорили: “У нас такой-то командир, мы его убьем, у нас организовано убийство!”, “Что вы ему на это скажете?”. Мы говорим: “Успокойтесь, дурака не валяйте, временное правительство этот вопрос так или иначе разрешит… ”. <…>
