Рукоприкладство в армии должно быть изъято, но оно настолько вкоренилось, что многие не могут от него отстать. Когда солдаты спрашивали нас, можно ли бить, то мы при офицерах говорили: “Нет, нельзя”, и ничего другого, конечно, говорить не могли. У нас вообще впечатление отрадное, и если бы офицеры сумели перестроить свои отношения на новых началах, а это необходимо, то дело было бы сделано. Теперь самый острый вопрос, по нашему мнению, как свою задачу исполнит офицерство…»[941].
«Этот вопрос так или иначе» был переложен на офицерский корпус Русской армии, без того оказавшийся козлом отпущения в условиях демократизации армии. Решения могли быть различными. Кому-то они и не требовались: «- Вот с тебя и начнем! — сказал ему штабс-капитан Карпов и дал ему две затрещины, по каждой щеке. Это видели и солдаты, но за демагога не заступились: авторитет Карпова в роте еще не был поколеблен.
— Бил сукиных сынов в мирное время, — продолжал он, — бил врагов, трусов и подлецов в военное время, а в революцию буду бить тех и других!
Ротный комитет в карповской роте работал за Карпова, величая его по имени и отчеству, советуясь с ним и сообща разрешая ротные дела. Были даже на “ты”.
— Ты, Парамон Иваныч, по мордам больше хлопай, все равно: дурак ли он или сукин сын.
— А чего мне их хлопать, когда вы у меня теперь… представители… вас и буду хлопать…»[942].
1917 год стал временем поиска справедливости, открывшего для многих сезон охоты на собственных офицеров. Немыслимое прежде стало в начале весны обыденным, но этот спусковой крючок выбирал запас рабочего хода годами. Запрет на зуботычины и унижение казался односторонним слишком долго и слишком многим и, перестав быть таковым, вовсе утратил силу.
В лучшем случае дело ограничивалось срыванием с военной формы погон — ненавистного солдатам и матросам символа старого режима. Этого позора не миновал даже бывший военный министр Сухомлинов, хотя мог и вовсе расстаться с жизнью. «В других полках… без всякого суда арестовывали некоторых офицеров и срывали с них погоны», — вспоминал фронтовик половодье «погонной революции» в армии[943]. Нередко доходило и до кровопролития. Наиболее подробно в отечественной литературе рассмотрено стихийное линчевание офицеров и адмиралов Балтийского флота в марте 1917 года[944], о чем, кстати, тогдашняя пресса не спешила голосить: «Весной 1917 г. самые разные издания объединились в создании умилительного образа бескровной и самой гуманной революции на свете. В начале революции по отношению к некоторым темам печать придерживалась… “тактики умалчивания”, например, не писала о расправах с офицерами, в том числе в Кронштадте»[945].
