Капитан Успенский описывал десятки убитых, падающих на землю бок о бок с живыми. Офицеры всеми силами стремились восстановить порядок: «Как сейчас вижу фигуру командира роты капитана 99-го Ивангородского полка, раненого в грудь, плечо и бедро. Кровь сочилась у него по всему френчу… Когда, не выдержав страшного огня, кучка иван-городцев начала отходить, капитан поднялся во весь рост со страшной раной на груди — весь окровавленный и, со сверкающими глазами, закричал своим солдатам: “Куда? Ошалели! Где противник? Вон где. Ивангородцы, вперед!”»[974]. А еще капитан уфимцев наверняка вспоминал шуточные предсказания штабс-капитана М. К. Попова о том, какая судьба подстерегает офицеров на войне: «Капитану Барыборову сказал, чтобы тот не ел сейчас так много (тот аппетитно ужинал), потому что, если ранят в живот и желудок переполнен пищей, — смерть неминуема! Барыборов засмеялся, но есть перестал. Одному капитану сказал, что будет генералом и т. д. А когда мы спросили его, что даст война ему, он серьезно сказал: “Деревянный крест, потому что в японскую войну я не получил его”»[975]. По жуткому совпадению пророчество сбылось почти моментально: 13-я рота капитана В. И. Барыборова заняла высоту и начала отстреливаться с нее, когда командир был ранен в живот[976].
27-й пехотной дивизии пришлось отступать обратно на русскую территорию; ее отход прикрывали саратовцы вкупе с 8-й батареей 27-й артбригады. «Вы оголяете совершенно левый фланг 25-й пехотной дивизии и даете неприятелю огромное преимущество», — взывал к нему генерал Епанчин, но потери в дивизии были слишком велики для продолжения активных действий. Обвинять задним числом генерала Адариди в малодушии несправедливо. Участь его соединения во многом явилась следствием отставания 40-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Н. Н. Короткевича, тоже понесшей большие потери и обнажившей фланг самого Адариди. Корнем зла же для всех русских соединений в том бою была скверно налаженная связь[977]. Тем не менее в большинстве поколебленных частей дисциплину удалось удержать. Полки 25-й пехотной дивизии продолжали идти вперед, вкупе с 29-й пехотной дивизией генерала Розеншильд фон Паулина угрожая левому флангу Франсуа. Когда там же, на северном крыле боя, в ход пошла конница генерала Хана Нахичеванского, уже немецкой кавалерии пришлось ретироваться. К ночи германские войска покинули Шталлюпенен, оставив в нем лишь незначительные силы.
В военной истории отступление обычно считается признаком поражения. О бое 4 (17) августа 1914 года однозначно сказать то же самое нельзя. Да, порывистый немецкий командующий только к вечеру подчинился приказам Притвица отступать, до того игнорируя их, но при этом потери русских войск оказались куда тяжелее, нежели немецких: 619 убитых (против двух сотен у немцев), 2382 раненых (около тысячи человек в корпусе Франсуа), 4466 пропавших без вести и пленных (всего 82 у неприятеля)[978]. Франсуа и его войска никто не преследовал, и у него уже складывался план реванша у Гумбиннена — это сражение состоится через три дня. Ренненкампфу не удалось окружить и разгромить неприятеля. Однако 1-я армия все же продвинулась вперед и через пару дней войскам был зачитан приказ командующего: «После упорного боя 4 августа противник отошел. Нами занят гор[од] Сталупенен, причем взято 7 орудий, 2 пулемета, много пленных. Сердечное мое великое спасибо за великолепную отверженную работу частей». Несмотря на заявленную победу, большая часть текста приказа была посвящена недочетам и оплошностям в действиях русских войск[979].
