К тому моменту Временное правительство утвердило награждение офицеров Георгиевскими крестами, а нижних чинов — орденами. Керенский в приказе армии и флоту № 24 от 28 июня (11 июля) 1917 года именовал это свидетельством «о полном единстве между офицером и солдатом». На деле солдаты были довольны, а вот офицеры — отнюдь, именовали кресты с украшенными лавровой ветвью лентами «Георгиями с метлой» и считали такую меру обидным унижением. Корпусной врач, тайный советник В. П. Кравков еще 12 (25) февраля 1915 года ядовито отмечал в дневнике: «Генерал Жнов — да будет Господь ему судья! — очень занят позированием своей персоны с “Георгием” на фотографиях. О, как бы я обожал всех этих георгиевских кавалеров, если бы не стоял я так близко ко всему, ч[то]б[ы] видеть, как у нас получаются всякие внешние отличия!!» На следующий же день его переполняли совсем иные эмоции и по другому поводу: «Лазурное небо, ласковый призыв солнца, весна… весна идет… <…> Узнал, что высочайш[им] приказом от 25 января я награжден орденом Св. Станислава 1-й степени. Теперь я, значит, генерал настоящий — со звездой и лентой через плечо»[1152]. Ну а в 1917-м на орденах Св. Святослава поникли крылья имперского орла, на Георгиевских медалях профиль Николая II заменили Св. Георгием Победоносцем. Где-то полковые думы, образованные после февраля 1917-го, не скупились на награды — неспроста начальникам дивизий было вверено право отказывать в представлениях ввиду явных злоупотреблений ими. Где-то, как в 31-м пехотном Алексеевском полку, солдаты отказывались от боевых отличий, расценивая их как попытку «поднять у нас животные инстинкты дикарей первобытного состояния, делавшие человека зверем, чувствующим животное удовлетворение в человеческой крови». Военный министр Гучков призвал военных жертвовать выполненные из благородных металлов награды — на нужды войны до победного конца, разумеется. Сданные в утиль ордена и кресты из золота и серебра предполагалось менять на дубликаты из металлов попроще. Правда, себестоимость последних оказывалась выше оригиналов (1 рубль 50 копеек против 1 рубля 20 копеек), и уже с лета никаких заменителей пожертвованных наград никому не предлагалось[1153].
Русская армия медленно погибала, а ее награды обесценивались, но героизм не отмирал вслед за ними подобно пережитку прошлого — ему находилось место и в течение всего 1917 года.
Сложно сказать, ставил ли автор плаката своей целью подчеркнуть портретное сходство лиц генерала Брусилова и Керенского, но…
12 октября 1917 года германские армия и флот приступили к выполнению операции «Альбион». Задачами неприятеля были: на море — установление полного контроля над Рижским заливом и уничтожение русских сил в нем; на суше — занятие островов Моонзундского архипелага. Достижение данных целей должно было открыть кайзеровским войскам дорогу к третьей, и главной, цели — Петрограду.
Эти события известны широкому кругу читателей из романа Валентина Пикуля «Моонзунд». Наряду с морским сражением писатель упомянул и загадочный «батальон смерти» — тот самый, о котором говорилось в сообщении командующего Балтийским флотом контр-адмирала А. В. Развозова, переданном аппаратом Юза в штаб Морских сил Рижского залива 29 сентября (12 октября) в 12 часов 25 минут: «Сам высылаю батальон смерти и в дальнейшем 173-й пехотный полк»[1154]. О чем шла речь?
Ревельский морской батальон смерти был одним из многих: ранее уже говорилось о подобных частях и подразделениях. Они стали порождением революции, требовавшей от своих воинов жертвенности для укрепления пошатнувшейся дисциплины. Батальоны формировались исключительно из добровольцев. На их погонах и кокардах тускло блестели черепа со скрещенными костями или мечами — «адамова голова», символ готовности к смерти. И это неспроста, ведь в бою ударные части ждало самое пекло.
