Фронт и тыл Великой войны полностью

Немцы уже шагали в атаку, когда ревельцам удалось наладить связь с русскими батареями в тылу. Огонь приходилось корректировать своими силами, но противник прочувствовал на себе, каково идти под падающим на плечи пылающим небом. Натиск был остановлен, минирование дамбы возобновилось (правда, несколько человек были взяты противником в плен). На следующий день, 4 (17) октября, должен был состояться ответный ход ударников с прорывом на Эзель. Колоссальный перевес противника в численности не пугал Шишко. К слову, плененные прапорщики тоже не тушевались и, доведя состав своей части до 7000 штыков, заверяли, что русские пулеметчики в состоянии выкосить дамбу по всей ее протяженности. Батальону из вызволенных ранее орудий даже удалось устроить собственную батарею, обстрелявшую миноносцы, однако огонь вражеских кораблей был гораздо сильнее. Командир ревельцев получил приказ отступать от дамбы и связаться с миноносцами Балтийского флота для эвакуации. Трое храбрецов, севших в шлюпку и вышедших на их поиски в штормящее море, едва смогли вернуться на сушу.

Утром 5 (18) октября немцы пошли в наступление. Ревельский морской батальон смерти сдерживал их на новых позициях и сам ходил в контратаки с «Марсельезой» на устах. Дамбу удалось-таки взорвать, не успевший отбежать от нее матрос-подрывник был ранен. Отступление продолжалось, дрогнувшие прежде пехотные части вновь бежали, но несшие потери ударники с гневом срывали все белые флаги на своем пути. Они отвергали приказ, дозволявший сдаваться в плен. Сам кавторанг Шишко объявил: «Яне вернусь домой…», привязал красное знамя к винтовке и возглавил одну из контратак. Почти сразу офицер оказался ранен и, воскликнув: «Спасайтесь! Кто не может спастись, погибайте так же, как и я!», попытался свести счеты с жизнью[1157].

Однако Шишко не погиб и был захвачен в плен[1158]. Возможно, командир ревельцев даже наблюдал постыдную картину сдачи в плен его людей… другими русскими пехотинцами. Спастись с Моона на подоспевших тральщиках сумели лишь 88 ударников.

Общий итог Моонзундского сражения известен: немцы одержали в нем победу, но их флот понес ощутимые потери. Кавторанг Шишко все же вернулся домой после плена — правда, ненадолго. Провоевав в Гражданскую войну в составе Северо-Западной армии белых до 1921 года, он эмигрировал в США, где и скончался в 1967 году. А доблестно сражавшийся под его началом Ревельский морской батальон смерти вскоре после Моонзунда поддержал Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде.

Оно не являлось эпизодом борьбы с внешним врагом России, будучи, согласно резонному мнению американского историка Александра Рабиновича, «в меньшей степени военной операцией, а в большей — объективным и постепенным процессом»[1159]. Конечно, борьба за власть тоже требовала мужества и от осаждавших Зимний дворец, и от защищавших его, — ранее я говорил о доброволицах. Но все же это была иная война, разгоравшаяся внутри страны словно торфяной пожар. Русские сходились с русскими не на жизнь, а насмерть и считаные дни спустя после захвата власти большевиками — в ходе восстания юнкеров, отчаянного, безнадежного и оттого ожесточенного. Историк С. П. Мельгунов не случайно нарек его «Кровавым воскресеньем». Это выступление возглавил полковник Г. П. Полковников, ранее отстраненный от командования Петроградским военным округом. «Много детской крови взял на себя он…» — написал впоследствии о Полковникове генерал Краснов[1160]. Подавляя восстание юнкеров, красногвардейцы не гнушались самосудов и не удерживались от расстрелов. Взять реванш силами донских казаков под началом того же Краснова тоже не вышло. Примкнувшему к ним Керенскому пришлось терпеть открытое презрение со стороны офицеров-корниловцев. Они сумели миновать контролируемый большевиками Псков и занять Гатчину, затем, 28 октября (10 ноября), — Царское Село. Однако через два дня после встречного боя у Пулкова остатки 3-го кавалерийского корпуса стали отходить обратно, буквально разваливаясь на ходу. Небольших потерь — 3 убитых, 28 раненых — оказалось достаточно для разгрома. Генерала Краснова арестовали на сутки, а затем отпустили под честное слово не поднимать оружия против советской власти[1161]. Данного слова он, как известно, не сдержит.