«Сегодня я снова убедилась — на войне все чувства обострены до предела. Каждый взгляд раненого бойца — это целая вселенная боли, надежды, веры. И мы, медики, становимся хранителями не только их жизней, но и их чувств, их памяти, их любви.
Когда-то Сергей сказал мне: „Настоящий медик должен уметь согреть не только тело, но и душу“. Тогда я не совсем понимала смысл этих слов. А сегодня, глядя как наши девочки отогревают замерзших бойцов не только грелками, но и своим состраданием, заботой, я наконец поняла — вот оно, настоящее призвание.
И, может быть, именно в этом главная сила медицины на войне — мы возвращаем людям не просто способность двигаться или дышать. Мы возвращаем им веру в человечность, в любовь, в жизнь.»
А в соседней землянке молоденькие санитарки писали письма домой:
«Мамочка, я теперь другая стала. Война учит не просто бинты менять — она учит сердцем чувствовать, душой понимать.»
«Папа, ты всегда говорил — главное в жизни найти свое призвание. Я нашла. Здесь, в метель, спасая чужие жизни, я поняла — нет счастья больше, чем возвращать людям надежду.»
Метель за стенами землянки постепенно стихала. А в душах расцветало что-то новое — то самое понимание высшего смысла их служения, без которого нет настоящего медика. То самое тепло, которое сильнее любых морозов. Та самая любовь, которая побеждает любую стихию.
А утром пришла весть — готовится крупное наступление. Медсанбаты должны быть готовы к приему большого количества раненых.
«Елена Александровна,» — Таня помогала укладывать инструменты. «А правда, что наш медсанбат будут придвигать ближе к передовой?»
«Да,» — кивнула Елена. «Война не стоит на месте. Скоро весна, а с ней и новые испытания.»
Она не знала, что судьба готовит ей собственное испытание. Что совсем скоро её любовь и профессиональный долг сольются в одно целое на залитом огнем поле боя. И что встреча с любимым произойдет совсем не так, как она представляла в своих мечтах.
А пока она писала в своем дневнике:
«Весна 1942-го. Что ты нам принесешь? Какие испытания? Какие надежды? Мы готовы ко всему. Потому что знаем — любовь сильнее войны.»
Март 1942 года начался с оттепели. Солнце пригревало всё сильнее, и даже в медсанбате чувствовалось дыхание весны. Сосульки звенели, как хрустальные колокольчики, а в воздухе пахло пробуждающейся землей.
«Не жить мне теперь,» — глухо сказал молодой танкист Николай, глядя на забинтованные культи ног. «Кому я такой нужен?»
Валя, перестилая его постель, случайно встретилась с ним взглядом — и замерла. Столько боли было в этих карих глазах, столько отчаяния.
«А вот и неправда ваша,» — вдруг твердо сказала она. «Человек человеку нужен не ногами, а душой.» Он усмехнулся горько:
«Душой… А ты вот представь — вернусь я домой калекой. Как жить? Как работать? Как?»
«А я представляю,» — она присела рядом. «Представляю, как вы будете учиться заново — ходить, работать, жить. И знаете что? У вас получится. Потому что вы сильный. Я же вижу.»
Каждый день она находила минутку забежать к нему — то с книгой, то с письмом, которое помогала написать домой, то просто поговорить. И постепенно в его глазах начала появляться искра интереса к жизни.
А Таня все чаще задерживалась у постели молчаливого артиллериста Андрея.
Тяжелое ранение в грудь приковало его к постели, но даже в бреду он пытался командовать расчетом, спасая своих бойцов.
«Знаешь,» — сказал он однажды, когда она меняла повязку. «А я ведь каждый день твоего прихода жду. Словно солнышко заглядывает.»
Елена наблюдала за этими зарождающимися чувствами и вспоминала себя год назад. Как же прав был Сергей — любовь действительно лечит лучше всяких лекарств.
«Товарищ старшая сестра,» — Николай окликнул её вечером. «А научите меня на костылях ходить? Валюша говорит — у вас особый метод есть.»
«Есть,» — улыбнулась Елена. «Называется — вера в человека. Завтра начнем.»
А через неделю он уже стоял у окна, опираясь на костыли, и впервые за долгое время улыбался, глядя, как Валя развешивает бинты во дворе.
«Весна…» — сказал он задумчиво. «А знаете, я ведь правда жить хочу. И… и Валю в кино пригласить, когда война закончится.»
Андрей тоже шел на поправку. Теперь он мог сидеть, и они с Таней подолгу разговаривали о довоенной жизни, о мечтах, о будущем.
«Я ведь учителем был,» — признался он. «Детей учил звезды считать, стихи читать. Вернусь — снова буду учить. Только теперь еще и о войне расскажу. О дружбе. О любви.»
Вечерами в медсанбате звучала гитара — кто-то из выздоравливающих играл довоенные песни. И раненые подпевали — кто как мог. А за окном падали звонкие капли с сосулек, и пахло талым снегом и надеждой.
Елена писала Сергею:
«Любимый, у нас весна. Не только в природе — в душах. Наши девочки влюбились.
И знаешь, я вижу, как любовь буквально поднимает раненых на ноги. Ты был прав — она действительно лечит.»
В ответном письме он написал:
«Родная, береги эти весенние чувства. Они как первые подснежники на войне — хрупкие, но такие живучие. Именно из них прорастает вера в будущее.»
