Дмитрий Кесаянц:
Что значит для актера играть в актерском ансамбле? Иметь достойных партнеров! Это ровно половина успеха. Каждая реплика стимулирует ответную реакцию, помогает найти нужную тональность к продолжению диалога, сцены. Это как игра в волейбол или теннис – подача определяет ответный удар. Партнеры помогают друг другу, вносят новые, неожиданные краски в игру. А тут – слон! Практически единственный партнер!
Выходит, Фрунзику приходится играть одновременно на двух полях: сам подает и сам принимает мячи… и свободно импровизирует с текстом.
Фрунзик Мкртчян:
Каким же надо было обладать детским простодушием, чтобы так органично войти в образ Арменака, влезть в его шкуру, так поверить в него! В постоянном общении со своим необычным партнером, используя все регистры эмоциональной гаммы, виртуозно пользуясь импровизацией, Фрунзик добивается большего – слон Габуш становится для зрителя существом одухотворенным.
Арменак пытается силой заставить упрямое животное идти за собой. Хватает его за хобот и тащит. Слон опрокидывает Арменака, и тот ругает его так, как в деревне бабки кроют норовистую корову, косноязычно и выразительно:
– Хоть бы тебя разорвало вдруг… Если б ты сдох, клянусь, честное слово… Нисколько жалко не было бы мне… Разве можно за одну скотину столько горя… человекам принести.
– Ну, пошли, скотина! Пошли, черепаха!!!
Однако хоть на полезное животное, например корову или овцу, слон Габуш вовсе и не похож, а все-таки он Божья тварь, живое существо. И губить его – не по-христиански, грех. Арменак унижается, клянчит для слона охапку сена в разбитой немецкой деревне.
– Я прошу только немножко сена. Больше же ничего не прошу! Мой слон дерево кушает от голода!
Раз еды даром не дают, может, ее заработать? И Арменак пробует научить слона таскать бревна.
– Он бревно может носить, товарищ Матрена, – обращается он к оторопевшей от такой невидали крестьянке.
И, наклонившись к слону, шепчет ему на ухо:
– Габуш, я тебя прошу! Ну что для тебя стоит! Подними бревно… Видишь – это совсем легко… Слушай, ты что, не видел, как твои соседи-слоны бревна тащат?
Он сам взваливает себе на плечи бревно (вот он, живой пример!) и продолжает увещевать упрямца:
– Смотри, Габуш! Держи… вот так… Добрым людям надо помочь… Тут тебя будут поить… кормить… Ты будешь жить в теплом сарае, как нормальная корова. Габуш! Я тебя прошу! Видишь, как это легко? Что тебе стоит?
И потом взрывается: «Дурак!!! Скотина!!!»
Скитаясь по пыльным и разбитым дорогам, ночуя под открытым небом со свои подопечным, Арменак привязывается к слону, проникается сочувствием и прощает ему и съеденную пилотку, и свой разграбленный, растерзанный вещмешок, и постоянную упертость, нежелание заработать хотя бы простейшими цирковыми номерами.
– Дурак, большой дурак! Как я тебя просил. Люди хотели цирк смотреть… Лодырь… – И сочувственно, уже по дружески вздыхает: – Габуш-джан! Время такое тяжелое, потерпи.
Слон делит с Арменаком все тяготы этого необычного и изматывающего путешествия. И Арменак доверяет ему, как другу, самое сокровенное. Рассказывает о прохиндее соседе (воспользовавшись отсутствием хозяина, тот захватил часть арменаковской пахотной земли), делится своей тоской по семье и родным местам.
Внезапно Фрунзик прорывает свой же забавный облик деревенского простачка горячей, взволнованной речью, настолько не комедийной, что зритель вздрагивает от неожиданности: в словах солдата, произнесенных на войне, его не привыкшими к красивой речи устами глаголет сама истина.
– Видишь, Габуш, какой Гитлер сволочь! Сколько злости надо вложить в душу человека, чтобы он стрелял в другого человека. Ты видишь, что делается? А?.. Четыре года хожу по земле, и везде одно и то же. Люди каждый день складывали камень на камень… Радовались – дом строим… Жить будем… И вдруг нет дома, нет семьи. Душа у меня устала!
Точнее о войне не скажешь…
