Фуэте на Бурсацком спуске полностью

С таким поворотом я мириться не собиралась. Асаф Михайлович — любимый артист товарища Сталина, ведущий танцор Большого театра, покровитель нашего харьковского театра и душа всего советского балета. Судьба его живо волнует всех граждан нашей страны. Я заявила N, что надо бросить эти грязные игры или я пойду на крайние меры и пожалуюсь, куда следует. В ответ звучали лишь угрозы и увещевания. Мне пришлось действовать.

Это письмо я пишу под копирку. Оригинал несу вам, в Общественную приемную Наркомата. Копию прячу в надежном месте, чтобы мое доверенное лицо могло найти его и предъявить суду, если N пустит угрозы в действие и меня арестуют за связь с Варварой Каринской раньше, чем Наркомат рассмотрит мое дело.

Я нарочно не несу это письмо ни в НКВД УССР, ни в ОГПУ, потому что лично знакома с парой человек оттуда, и могу сказать, что они настоящие болваны.

Хочу, чтобы мою судьбу решал компетентный человек, потому и избранный народным комиссаром, что заботится о людях и защищает их, а не просиживает штаны в учреждениях, растрачивая нервы народа на пустые формальности и ожидания».

— Как-как? Мессерер Мордкину не ученик? Вот это номер! — Изучив все три письма, Илья, который отчего-то и так сегодня был непривычно весел, пришел в еще лучшее расположение духа. — Это как понимать, товарищ Морской? Я лично видел, что в твоей статье в «Ді Тромпете» написано «Мессерер — блестящий ученик студии Мордкина»! Ты что, выходит, обманул?

Представляя инспектору результаты расследования, члены группы — все как один — были готовы получить нагоняй за самостоятельность или за то, что сразу не рассказали про первые письма. Готовы были к страшному скандалу, мол, лучший танцор страны подвергся моральному покушению, а этого никто и не заметил… Веселья же и претензий к давней статье Морского никто не ожидал.

— Скорее недоговорил, чем обманул. Ученик студии, и ученик Мордкина это разные вещи, — оправдывался Морской. — «Ученик студии Мордкина» звучит эффектно, а читателю, прежде всего, нужно настроение. Я и не искал имя конкретного педагога или сведений о том, где был сам Мордкин в то время. Если каждый раз докапываться до таких подробностей, массу времени убьешь зря…

— А если не докапываться, как видишь, — убьешь массу людей. И тоже зря, — парировал инспектор. — Не думал бы преступник, что поймает товарища Мессерера на удочку этим письмом, не стал бы ничего требовать от Нино́…

— По-вашему, душитель изучал товарища Мессерера по моей статье?

— Иначе почему он, вторя вам, ошибся с педагогом? То-то! — Инспектор бодро подмигнул и зашагал по кабинету. — Но это хорошо! Теперь мы точно знаем, к кому он подбирался. Осталось понять, зачем все это было сделано, и, собственно, кто виноватый.

— Э… Так не говорят, — поморщилась Света. — «Кто виноват?» вы хотите спросить, — и поспешила перевести тему, увидев, что инспектору совсем не хочется знать о своих ошибках. — Зато теперь мы знаем, что нашего душителя, ну, то есть N, подбил на преступление кто-то, кто читает на немецком. «Ді Тромпете» — это же немецкий журнал. Круг подозреваемых сузился.

— Это Харьков, Света! — вздохнул Морской. — Четверть города говорит на идиш, соответственно прекрасно понимает немецкий. Не говоря уже о немцах, коих тоже тут немало. И о студентах, жаждущих читать Гете и Маркса в оригинале. И… — Морской выжидательно посмотрел на инспектора, не зная, к какой группе знатоков его отнести.