Какая идиотская причина. Какая недостойная. Обычная. Томас прекрасно знал, что очень скоро за этот срыв возненавидит себя и начнет убивать работой, глупой, лишней, чтоб, кроме нее, сил хватало только на поспать. Когда вдруг эта грядущая злость обрела внешнее, вполне физическое воплощение и прилетела в нос ударом Рыси, Томас почувствовал что-то вроде облегчения. Он упал, а подниматься не хотелось. Пол под ним пошел волнами, зашумел, а может, это в голове шумело. Рысь опустился рядом, спросил сквозь зубы:
— Мастер, а мастер, с вами все в порядке?
— Разумеется.
— У вас кровь на лице.
— А, да? И правда.
Рысь поперхнулся воздухом, но промолчал. Вся злость то ли испарилась, то ли притихла и затаилась на время. Ну, юноша. Взъерошенный. Безумный. Томас тоже безумный, что с того. По сути, все те резкие слова, которые он только что бросил в лицо Рыси, он должен был адресовать себе, кроме последних — про отца. А Рысь все нервничал:
— Хотите, расскажу, где лед лежит?
— О нет, спасибо. Надеюсь, вам немного полегчало после того, что вы только что проделали.
— Вы так и пойдете, в крови?
— А что вас не устраивает?
— Э… ну… нос-то надо залечить. Даже не суть, что ты обо мне думаешь.
На эти его скачки с «вы» на «ты» Томас давно научился не обращать внимания. Покачал головой, прижал к лицу носовой платок — с этим Приютом их не напасешься, то даришь Щепке, то пачкаешь кровью — и удалился, сам не зная куда. Ну то есть можно, разумеется, пойти домой и продраться сквозь частокол вопросов про разбитый нос, но отпираться, мол, упал, мастеру как-то несолидно. К тому же кто-то мог увидеть, что выходил Томас из Приюта, и слухи потом ничему не помогли бы. Нос вроде не болел… или болел, но боль была какой-то освежающей — может быть, это шок так подействовал? Неясно.
В холле никого не оказалось и почему-то пахло женскими духами. В пустую голову пришла новая мысль — повидать Роуз. Может, она сумеет что-то сделать с носом — это раз. Может, она ответит на вопросы, на которые ему жизненно необходимо знать ответы. Щепку Томас оставил под присмотром парней в ярких футболках, парни зевали, едва ли не по слогам читали одну историю вшестером — по предложению, так что хотя бы на этот счет можно было быть спокойным. В такую компанию Яблоко не явится — они не смогут его толком испугаться, не оценят.
А Роуз была рядом, Томас чувствовал. Морок, который отпустил его с утра, теперь опять подступил и мешал соображать. Ненормально же вспоминать ткань платья или представлять женщину у себя на кухне потому только, что вчера с ней танцевал. Ненормально так и этак представлять вашу, о боже, совместную жизнь, которой не было и быть не могло. Роуз — дочь Приюта. Какая разница, что она ест по утрам на завтрак, как именно усаживается на стул, моет ли посуду после еды или сразу скопом, когда в раковине не остается места? Любит ли она шить? Что она любит?
Дверей здесь, на этаже, было всего четыре, за одной остался Рысь, и из оставшихся трех Томас сразу выбрал нужную. Постучался и услышал смутный отклик — голос явно не Роуз, ну и ладно, все равно ведь она внутри. Так и вышло.
— Здравствуйте, мастер, — сказала Роуз, — проходите.
Она смотрела на него, не отрываясь, и словно видела и нынешнее утро, когда ее тень следовала за ним неотступно, и нынешний день, когда вдруг явилась Щепка, и его драку с Рысью. Ну как драку…
— Мастер, — сказала Роуз, — ну зачем вы так?
И подошла, как будто собиралась чмокнуть в щеку. Тут только Томас разглядел в глубине комнаты еще одну женщину, черноволосую, с глазами темными, как мысли по ночам.
— Мастер, — сказала Роуз, — Ксению вы помните. Мастер, что вы сказали моему мужу?
— Это так очевидно? Насчет мужа? — спросил Томас неожиданно гнусавым голосом и тут же сам себя мысленно проклял. Нужно было промолчать!
— Никто другой не стал бы с вами драться.
— А зачем вы все время мне мерещитесь?..
Она дотронулась до испачканного платка, который Томас так и прижимал к лицу. «Не надо меня целовать, там все в крови. Не надо отнимать у меня, пожалуйста, этот платок».
— Зажмурьтесь, мастер. Представьте свой нос здоровым и ни на что не отвлекайтесь, прошу вас.
«Легко сказать, а если я не помню?..»
— Что вы, простите за вопрос, собираетесь делать?
— Исправить сделанное мужем, только и всего. Зажмурьтесь, правда. Когда вы смотрите, я не могу сосредоточиться.
— Так нельзя же влиять на вещный мир, — сказала Ксения, и Томас впервые расслышал в этом голосе сомнение. — На мысли, на настроение, на что угодно, но ты не можешь взять и залечить нос.
— Рысь в лучшие дни мог, — возразила Роуз, — а я его жена, и я из Кесмаллы. Ты же помнишь это, рыжая сила преобразует внешнее, а синяя — суть. Ну то есть изначально все было задумано так.
Ксения фыркнула:
— Ну ты даешь! — Томас вдруг почему-то очень ярко представил ее кривоватую усмешку. — Ну ты даешь! Тихоня. Беспредельщица. Мастер, да вы не знаете, с кем связались.
Роуз накрыла его нос ладонью прямо поверх платка:
— Мастер, вы разрешите?..
— Только если потом вы ответите на мои вопросы.
— Может быть.