— Да ты что? Чудно, а, я не могу. Серьезно, Щепка? Вся в заботе обо мне?
Его распирал смех, сочился, будто кровь из носа. Джо никогда не видела Рысь таким.
— То есть ты меня берегла? Серьезно, да? — Он не выдержал, подавился-таки смехом, зафыркал в кулак, а после расхохотался.
В конце концов Рысь спрятался в мансарде — ерошил волосы, вздыхал и думал, с чего начинать все исправлять. Как извиняются за разбитые носы? И извиняться-то совсем не хотелось…
Роуз, как полагается порядочной жене, сидела рядом — разложила у себя на коленях пар десять разных сережек и рассматривала их. Рыси казалось, что она недостаточно прониклась.
— Я ему врезал. Мастеру. Ты понимаешь?
— А я потанцевала с ним вчера.
— Он упал.
— И?
— И не кретин ли я после этого?
— Любое терпение рано или поздно кончится.
Рысь уставился на нее круглыми глазами, и тогда она объяснила:
— Ты просто так переживаешь из-за вещи, которая давным-давно должна была случиться.
— Давным-давно?..
— Ты долго себя сдерживал. С самой скоропостижной смерти старого, я бы сказала.
— А почему ты не сказала мне про Ксению?
— А зачем?
Она была в одном из своих редких, по-настоящему безмятежных настроений, она действительно искренне не понимала. «Ну как бы, милая, если б я знал про этот приворот, если б я понял, с чего мастер такой взвинченный, я бы, быть может, смог себя сдержать». Видимо, это его неуклюжее недоумение как-то отразилось на всем облике, и Роуз пожала плечами и попыталась выдать что-то утешительное:
— Зато вы выяснили отношения наконец-то.
— Ударить в нос — это не выяснить.
— Ну начали выяснять.
Начали, да. А потом мастер выпрямился, прижимая ладонь к лицу, и грозно прогнусавил что-то вроде: «Я надеюсь, что у вас были веские основания это сделать», — и Рысь потратил последние остатки мозга, душевных сил, неизвестно уж чего, чтобы не рассмеяться этой грозности, господи, да врежь ты уже в ответ, но мастер ушел, и вот это было плохо. Драки и впрямь часто меняют что-то к лучшему, но только честные, а не односторонние.
— Он говорит, я не соответствую должности.
— Ты ему мог бы то же самое сказать и угодил бы в то же самое больное место.
— Чего?
— Я говорю — они с отцом не ладили.
Вот это да! Хоть кто-то с ним ладил? И как же бесит вот это ее «я говорю», будто он плохо слышит или, что там, будто бы он не в состоянии понять. Она так говорит, когда хочет, чтоб он отстал. Мол, некоторые вещи слишком ясные, чтобы еще и объяснять их дополнительно. Рысь вроде бы и сам все помнил, но уверен не был, а Роуз — была. Как же это раздражало. Хотя вон мастер вообще все позабыл и чувствовал себя, видно, лучше всех.
А Роуз рылась в дневниках старого мастера, он же оставил их в Приюте, все, и не было там ничегошеньки полезного.
— Ну вот скажи, — вопрошал Рысь, завидя ее над очередной стопкой листов, — ну вот зачем ты опять это все читаешь?
— Я ищу выход.
— Нету выхода, нету! Мастер ушел, и наша дверь тоже захлопнулась!
— Твой ораторский дар сейчас не нужен.
Как же бесило, когда она вот так ускользала, даже не злилась — просто закрывалась, никогда не давала шанса с собой доспорить. Он никогда не мог ее задеть.
— Господи, — выл он тогда, — как мне это надоело.
— Бедный щеночек, — вздыхала она, — бедный мой милый.
Рысь тыкался ей лбом в колени и ладони действительно слепым щенком, тупым щенком, искал прохлады, ясности и утешения. Сила Роуз была прохладной, очень древней, напоминала статуи и кладбище.
— Все будет хорошо, — заверила Роуз здесь и сейчас, откуда-то из глубины прохладной силы, и примерила тусклые сережки-сердечки. Рысь таких у нее не помнил раньше. — Вот эти подойдут, скажи, пожалуйста?
— Да, — сказал Рысь и сглотнул. — Да, конечно, подойдут.
Преддверье
В первый день осени Рысь, глава известного в узких кругах Приюта, встал с постели и наступил на что-то липкое.
— Ну ё-мое, — выругался Рысь удивленно и всмотрелся внимательней: да нет, не кровь. Это вчера тут кто-то что-то очень основательно разлил.
Рысь зевнул во весь рот и стал натягивать штаны. За спиной заворочалась Роуз, его женщина, но не проснулась; вот и ладно, пускай выспится. А он пока может собрать с пола чужие шмотки: носок, еще носок, синий лифчик — у Роуз-то сейчас точняк другой, футболка… В углу стояли две пустых бутылки и пепельница с мятыми окурками — Приют как он есть. На окне кто-то нарисовал помадой рожицу.
— Цыплят по осени считают, — сказала Роуз ровным голосом, и Рысь поежился. Роуз, не шевелясь, смотрела в потолок.
— Каких цыплят, радость моя?
— Таких пушистеньких. Цыплят по осени едят, если найдут.
— Ой да ладно тебе, едят не едят…
Он снова сел, зарылся лицом ей в волосы и наладился было заснуть снова, но вместо этого проснулся окончательно и сразу понял отчего — от тишины. Как будто разом отсекли вообще все звуки.
— Слишком темно, — сказала Роуз ровным голосом.
— Ниче-ниче, радость моя, скоро рассвет…
Но пока там, снаружи, была тягучая, густая темнота — ни просвета, ни щелочки. Рысь чувствовал это.
— Скоро случится что-то отвратительное, вот я о чем.