Рысь шумно вздохнул — хорошо началось утро. А через часик потянутся страждущие — того утешь, этому объясни, этим вломи, эту разубеди… Кто-нибудь новенький возжаждет утешения, кто-нибудь старший позабудет, кто он есть, а он, Рысь, будет делать вид, что очень умный и точно знает, как им всем помочь. Самое странное, что день за днем это прокатывало. Сам Рысь типу с такой физиономией ни в жизнь не стал бы доверять, а эти вон как…
Роуз тем временем села прямо и уже деловито подсказала:
— Вон там еще стакан, на подоконнике.
Стаканы толпились везде: и на полу, и на печальном, в пятнах, подоконнике, и даже на стуле. Тетрадь, в которой Рысь вел важные счета, открытая, лежала на столе. В ней поперек листа было его собственным почерком написано: «Напомнить А., где он забыл свою жену!»
— А где Артур забыл свою жену?
— У него нет жены, милый.
— Так я и думал…
— Почему мы уснули-то в мансарде Яблока?
— Потому что вчера нам показалось, что праздновать тут — хорошая идея.
Рысь вздохнул. Он собирался отнести стаканы в кухню и заодно сообразить поесть. Третьего дня он припрятал в буфет банку маслин и теперь предвкушал. Нужны же радости… Уже на выходе вспомнил и обернулся:
— Слушай, а твое это, отвратительное — оно совсем вот-вот или есть время?
— Не знаю, — Роуз как раз натягивала платье через голову, но Рысь понял, что она жмет плечами, — вот сейчас кажется, что вообще уже случилось.
Снаружи все никак не рассветало.
Яблоко не спеша открыл глаза, осознал, где находится, и ухмыльнулся в потолок:
— Какая прелесть. — И чихнул, потому что в Приюте было холодно. По осени в Приюте всегда холодно. — Однако же забавная традиция, — бормотал Яблоко, задумчиво рассматривая то ремень, то помаду, то стакан, позабытые кем-то беспечным в его мансарде. — Вот так отлучишься на жалкие семь месяцев — и твоя комната уже притон разврата. И кровать, видимо, ложе чьей-то любви. И осы в спячке.
Словно отвечая на его слова, в гнезде под потолком зажужжали.
— Ах вы ж мои хорошие, — проговорил Яблоко с нежностью, — проснулись, да?
Яблоко замер с распростертыми руками. Осы слетали к нему на ладони, плечи, ползли по лицу, забирались в рукава. Яблоко запрокинул голову и жмурился, как кот, которому почесывают шею.
— Да, да, да, вы ж мои солнышки, и я вас тоже люблю, да, мои милые, да, кто соскучился!.. Ах вы ж мои роскошные!
— Вы ж мои славные! Ну, кто ваш папа, кто? А кто это у нас тут такой красивый?
Яблоко поднес к губам усеянную осами ладонь и принялся целовать — осторожно, будто дышал на запотевшее стекло. Осы в ответ жалили его в губы, но ни следа укусов видно не было. Одна оса заползла в приоткрытый рот, и Яблоко сплющил ее о нёбо, крепче зажмурился от наслаждения — и проглотил.
Осы все жалили его — и засыпали.
Джо пришла в себя оттого, что рядом разгорелся спор. Она еще не разбирала слов, но интонации узнавала безошибочно. С такими мама сдерживалась, чтоб не отрезать: «Разговор окончен».
Только вот спорили двое мужчин. Негромко, и один звучал как школьная дама, а другой — как сама Джо, когда все-таки огрызалась.
— Я так понял, что это ваша юрисдикция.
— С чего это моя?
— А вот смотрите.
Джо открыла глаза и первым делом разглядела рыбий хвост. Скользкая, жирная рыбина, облитая маслом, лежала рядом с ее ухом. Джо медленно выпрямилась и сказала:
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, здравствуйте, — откликнулся тот из мужчин, который как в школе. Черные волосы, костюм, лицо зануды.
Второй был рыжий, встрепанный, в джинсах и рубашке, он посмотрел на Джо и вздохнул:
— Господи ты боже.
Джо оглядела себя: да, кофта вся в масле. И кожанка. И вообще на всю одежду налипли луковые кольца и кое-где рыбьи чешуйки. Все блестит. Оказывается, Джо свалилась на лоток с рыбой, а вокруг стояли прилавки на любой вкус — с яблоками, морковью, рябиной, белыми ягодами, что появляются по осени.
— Но я не собиралась падать в рыб, — сказала Джо и не узнала свой голос. Рынок шумел, и люди торговались, и всем, казалось, было все равно, что Джо не помнит, как тут очутилась, кроме хозяина рыбного лотка.
— Собиралась не собиралась, а рыбу мне испортила, вот что!