Он был какой-то слишком загорелый для такого холода, и на смуглом лице особенно ярко выделялись белые усы. Джо смотрела на все будто из-под воды: на торговца в его жилете, и на двух спорщиков, которые вздохнули почти одинаково, и на примерзшую траву под ногами, и на цветастые юбки женщин вокруг. Никому нет дела.
— Помилуйте, — вступил черноволосый, — но как именно испортилась рыба? От падения? Это влияет на качество рыбы? Я не осведомлен.
Рыжеволосый закатил глаза:
— О господи ты боже мой, «качество рыбы»! Если вы, господин торговец, так уж пострадали, то я пришлю людей, и они будут у вас в подручных целый день, идет?
— Вот ваших молодцов мне тут только и не хватало.
— Тогда чего вы хотите?
— Мне бы денежек…
Рыжеволосый процедил сквозь зубы:
— Сколько вам?
— Я могу заплатить, — сказала Джо, — я только вспомню, где… откуда я…
Рыжеволосый и Костюм переглянулись.
— Уведи девочку, будь так любезен, — сказал Костюм подчеркнуто ровным голосом, — я оплачу.
Рыжий скривился и кивнул:
— Спасибо, братец.
Джо шла за рыжим и пыталась вспоминать.
Некоторые истории обретают вес и смысл, только будучи пересказаны впоследствии. Рысь и Роуз относили свою как раз к таким.
— Когда-нибудь выйдет шикарная байка, — говорил Рысь, падая на кровать глубоким вечером.
— Это уже пьяная байка, — возражала Роуз, — и с самого начала было ею.
— Не, — Рысь закидывал руки за голову, что значило, что он всерьез увлекся, — для байки нужна смысловая завершенность. Ну типа: и потом, спустя два года, они вдруг поняли, что у них ничегошеньки не вышло. А мы ж не знаем, чем оно тут кончится, так что пока это всего только история.
— Про то, как ничего не выходило.
— Про то, как мы эпически лажали, я бы сказал.
Начать с того, что никакой Приют Рысь ни основывать, ни возглавлять не собирался. Он до сих пор помнил, как разлепил глаза и обнаружил, что над ним склонилась Роуз. Одновременно очень захотелось пить и чтоб она его поцеловала.
Вокруг творился бардак. Люди входили, выходили, мельтешили, пол был густо присыпан цементной крошкой; Роуз гладила его по волосам, в ушах шумело. Огромный красный зал был залит солнцем, и яркий свет нещадно слепил глаза.
— Что это за дом? — проговорил Рысь непослушным языком, пытаясь приподняться на локте. — Что это за место вообще?
— Вот уж не знаю. Это ведь ты сделал, а не я.
Рыси казалось, что ее прохладный голос медленно льется на его горячий лоб, и он зажмурился, подставив лицо, а потом разобрал смысл.
— Я сделал? Радость моя, ты о чем?
— Я говорю — не было дома, а потом появился. Знающие люди говорят, что это результат твоего намерения. Это ты сделал. Ты вложил в него себя.
— Что я вложил?.. Какие люди на хрен?
Ему почудилось, что Роуз издевается. Он кое-как сел, все еще щурясь от света, огляделся из-под ладони козырьком. Было чувство точь-в-точь как после пьянки, когда не помнишь, что вчера произошло, но уже чувствуешь стыд и досаду вперемешку.
От дверей подбежал встрепанный парень:
— Это же вы здесь главные? Вы главный, да? А там внизу две девушки дерутся!
Потом этот день назовут первым днем Приюта и вспоминать будут обмолвками и неохотно.
Говорят, что со временем дом перенимает характер своего хозяина. Рысь не знал, как там у других домов, но что Приют пошел в него — вот это точно. Рысь обожал красно-коричневый цвет — и весь Приют был выкрашен в такой же. Рысь любил музыку — в Приюте много пели. Еще в Приюте были большие окна, тесная кухня и почти не было мебели, но почему так, Рысь понятия не имел.
— Может, это типа символ того, что я в душе суров и аскетичен? — недоумевал он, когда обнаружилось, что кроватей в Приюте всего две, да и те в мансардах. — Какой, однако, скудный у меня внутренний мир, с ума сойти…
Это потом выяснилось, что каждый предмет мебели утяжелял дом, а значит, увеличивал нагрузку на Рысь в целом, а тогда Роуз пожала плечами:
— Зато на кухне есть цветы на подоконнике. Много, много цветов, такие заросли.
У Роуз имелись: превосходные манеры, рыжие волосы, темные глаза, тонкие губы, точеный нос и подобающее воспитание. Носила она чаще всего джинсы с майками, но плечами при этом пожимала с таким видом, что все прочие, в платьях ли, в кружевах ли, как-то вдруг меркли и отходили на задний план.
У Рыси было воспитание, а манер не было, и ходил он в любое время года в облезлой куртке; зато он умел смеяться над собой, превращать буйную толпу в тихую и крайне редко унывал. Волосы у него тоже были рыжие, а глаза ярко-ярко голубые, как небо, если взглянешь с недосыпа. Если бы у Приюта с Рысью был девиз, он бы звучал так: «А зато поржали». Или еще: «Другого все равно нет». И «Пропадать — так с музыкой» тоже сошло бы. В Приюте, в общем, только тем и занимались, что пропадали — каждый на свой лад, иные по многу лет и уж с такой музыкой, что город внизу трясся.