«Как следует», Томас, видно, не знал. Умел показать вежливый интерес, хмыкнуть в нужном месте, посмотреть так, чтобы поделиться было проще. Еще умел быть чем-то вроде зеркала — в меру услужливого, в меру молчаливого, про которое после толком и не вспомнят — было оно или я сам с собой беседовал? А отец превращался в слух, в такой колодец, в какой Томас и заглянуть бы не отважился.
Инесса меж тем более-менее оживилась, отняла у него ладони, почему-то проверила, на месте ли сумка, и попросила:
— Мастер, вы мне одно скажите: я-то есть?
— Вы, безусловно, есть. И город есть.
— А что же мне за чернота тогда приснилась? Как будто всё — она. А? Что скажете?..
Это еще был дружеский тон, бодрый, какого Томасу обычно не доставалось. С приятельницами, с соратницами в городском комитете почтенных дам — вот там Инесса так и изъяснялась.
— Я вам скажу, что эти сны по осени многих преследуют и ничего не значат.
— Сколько живу — и первый раз такое, мастер.
— Скорее всего, он же и последний.
Томас лукавил. Вполне могло случиться, что этот кошмар осенний привяжется теперь к ней хоть на месяц, но вот когда привяжется — тогда посмотрим. В худшем случае придется к ней заглядывать и минут десять в день склеивать все собой.
Меж тем Инесса потихоньку принялась оглядывать кухню. Ну конечно. Вот она бросила взгляд на плиту, на раковину, на вазочку с мармеладом и на шторы. Вот потянулась к сумке, вытащила зеркальце и деловито пригладила волосы, вот приоткрыла рот и взялась заштриховывать губы тягучей темно-розовой помадой. Томас кашлянул, но Инесса красила губы самозабвенно: сложила сердечком и поворачивала к зеркалу то одну щеку, то другую. Томас кашлянул снова. Инесса защелкнула колпачок помады и хмыкнула.
— Вот, значит, как, — сказала уже желчно. — И что я у вас делаю?.. Это же ваша кухня, как я понимаю?
— Всё верно понимаете, — ответил Томас. — Но вы ведь сами…
— Так вы мне ответите?..
— Наверное, — сказал Томас, — а про что?..
Так ведь бывает, редко, но бывает. Человек оправляется, приходит в себя и вот уже слышать не хочет, думать не думает ни о каких осенних снах. Чтобы он да рыдал, цепляясь за косяк, — нет, невозможно! Его не взять какой-то там нездешней чернотой, он выше этого.
Инесса оглядела Томаса с головы до ног, будто прицеливаясь, и спросила небрежным тоном:
— С банкета с кем в обнимку возвращались?
Томас почувствовал, как стынет лицо, будто от мороза:
— Частная жизнь мастера, как и частные визиты, горожан не касаются.
— Частная жизнь, — повторила Инесса и покачала головой. Обосновалась на его кухне, цокала языком и никуда, конечно, уходить не собиралась. — Значит, у мастера у нас частная жизнь. Вот как вы это называете. Ой, здорово-то как…
«Если ты сейчас не сбежишь, сорвешься. Действуй!»
— Прошу простить, — сказал Томас, вставая, — меня, возможно, ждут другие посетители.
— Да ну кто вас там ждет в такое время?
Самое обидное, что Инесса, скорее всего, права — утро, и ливень, и страшные сны не снятся сразу многим в первые дни осени. И все равно надо подняться, пойти посмотреть, вдруг что-то, кто-нибудь, любой предлог…
Он выглянул в прихожую и на миг не поверил своим глазам: на скамейке как ни в чем не бывало сидела Щепка и мяла в руках подушку. Волосы у нее были мокрые, и куртка вся блестела от воды. Ковер вокруг нее тоже потемнел, набух от влаги. Вдруг показалось, что он это уже видел, но где, когда, почему?.. Так же пахло дождем, и так же капала вода с девочки в черном.
Как говорить, когда не знаешь, что сказать? Томас протянул руку, хотел прикоснуться, удостовериться, что ему не мерещится, но передумал. Только спросил:
— А для чего вы?..
И конечно, она вскинулась, как любой подросток:
— Могу уйти.
— Нет уж, не уходите.
Томас зачем-то сделал ей большие глаза, тут же на себя рассердился и нырнул обратно в кухню, где Инесса как раз рассматривала на свет зеленую мармеладную дольку. Замечательно.
— Хорошего вам дня, — сказал Томас, — спасибо, что пришли, но меня ждут.
— Кто это вас ждет-то?
«О господь пресветлый!»
— Давайте я вас провожу? Хотите зонтик?
Она встала, окинула его ледяным взглядом и припечатала:
— И был не очень-то, а стал совсем дурной.
— Что вы сказали?
— Говорю: спасибо, мастер, и что б я без вас делала, ой не знаю.
С достоинством выплыла в прихожую. Увидела Щепку.
«Ты еще можешь их разнять. И раз, и два…»
— Это ты, деточка, со сцены нам на днях высказывала?..
— Я вам не деточка.
— Ты не мала ли еще старшим возражать?..
— А я вообще не к вам пришла, а к мастеру.
— Что ты сказала, деточка?..
— Я вам не деточка.
— Нет, ты подумай!..
— Знаете что, — сказал Томас обеим сразу, — мастер не должен иметь личных предпочтений. Поэтому вы, Щепка, сейчас пойдете со мной на кухню как обитатель дома, что находится в ведении города, а вы, Инесса, подождете в прихожей, если имеете еще что-то сказать.
— Так вот он какой, этот ваш Приют.
Инесса мерила Щепку взглядом и качала головой. Она всегда качала головой.
— Да, — сказал Томас, — девочка из Приюта, а вы, кажется, собирались уходить.
Инесса сняла с вешалки пальто.
— Я подниму этот вопрос на общем сборе!