По телам девушек на пол стекала вода. Она доходила им уже до щиколоток. Кто-то бродил в ней, словно аист по болоту, высматривал уроненное мыло. Слив засорился спутанными волосами. У стены неразлучные Сашенька с Дашенькой дуэтом распевали песню про кота, то и дело путаясь в словах. Гладкие бедра, длинные ноги, мокрые волосы… и разговоры, разговоры — вот он, утренний душ перед приходом мастера. По кафелю отшлепывают ритм. Небесно-голубые стены в пенных брызгах. В кабинках пусто, все торчат около умывальников — наносят пенку на лица, чистят зубы и между делом жуют слухи, словно жвачку:
— А чего мастер не по расписанию приходит?
— Он что, влюбился все-таки?
— Да не…
— В какую из нас?
— Да нужны мы ему больно…
— Не, девки, он сказать что-то пришел, вот сердцем чувствую…
— А хоровод в этот раз будем мутить, нет?
Роуз стояла у самой двери, давно одетая, и слышала, как в коридоре стонут парни. Наверняка переступают с ноги на ногу, помахивают полотенцами, время от времени вполсилы пихают соседей. Пинают дверь.
— Елки, ну долго они там…
— А ты как думаешь?
Кто не успел занять душ, тот ждет и страдает, таков закон. В Приюте полно мелких законов, например — кто первый добежал, того горбушка, или — когда говорит Рысь, все замолкают, или — когда приходит мастер, мойся долго (если ты девушка и принадлежишь к старшим).
Роуз была старшей над старшими и потому сказала негромко, но четко, уже зная, что на нее сейчас уставятся:
— Не доставайте его в этот раз, идет? Ему и так сложно.
— А кому легко-то? Всем сложно…
— Не поняла, ты что, сама его хочешь?..
— Вот уж кого даром не надо. Просто слушайте: нам с Рысью нужно, чтобы он помог. А он не хочет. Давайте сделаем вид, что мы приличные?
— А он поверит?
— А мы не умеем!
— Приличные? Ну ты скажешь, конечно…
— Ой, как это?
Слова подбирались с трудом — то ли от духоты, то ли от злости, то ли оттого, что она до конца не понимала, дразнят ее сейчас или серьезно спрашивают:
— Это одеться нормально и не жаться к нему. И губ не облизывать. Вот вы смеетесь, а он вас боится, между прочим.
— Это он сам тебе сказал?
— Ой Роуз, Роуз…
Роуз медленно отворила дверь и вышла в коридор — за нею тут же протянулась чья-то тонкая загорелая рука и дверь захлопнула.
Парни по-прежнему стояли у стены, кто-то хмыкнул:
— Что, стыдно, да?
Роуз пожала плечами:
— Нет, конечно.
Ей нестерпимо захотелось найти Рысь и потребовать, чтобы все стало нормально.
Довольно трудно выглядеть внушительно, когда, во-первых, только что проснулся и, во-вторых, не помнишь, что было вчера. Но Рысь старался. Разлепил глаза и не то огрызнулся, не то спросил:
— Чего вам всем надо?
«Все» столпились в дверях мансарды — лысый Говард, Я Вам Клянусь, Артур и прочие, и прочие. Вся его банда, все, кого он знал. Ну и чего стряслось?..
— Ребят, вы чего пришли?
Но те хранили молчание. Ни шутки, ни ухмылочки, и локтями никто не пихался. Так не бывает. Они смотрели на него и молча ждали.
На этот раз у Рыси получилось встать, точнее, сесть — только затем, чтоб обнаружить, что он лежал в мансарде на полу, завернутый в синий плед на манер гусеницы. Лежал у стены, на своем обычном запасном месте, а на кровати, через комнату, сидела Роуз и медленно расчесывала волосы. На кровати кто-то сладко спал, свернувшись клубком, но кто именно, Рысь пока не разглядел. Наступал отвратительный момент, когда в его гудящей голове из осколков медленно собирался вчерашний день.
Вот Яблоко ухмыляется у входа в душ. Вот Щепка заслоняет собой Леди и огрызается. Вот Яблоко облизывается. Вот сбор на кухне. А потом все эти придурки куда-то двинулись, а он, тоже придурок, потащился в мансарду, по пути подобрал Щепку, и та уснула на их с Роуз кровати почти сразу — от впечатлений, что ли?.. Потом пришла Роуз, уселась рядом, взяла его ладонь в свои и наконец сказала:
— Я бы на твоем месте достала из-под кровати все, что там лежит.
И Рысь достал — раз стопка, два… четыре, всё вроде. Листы, исписанные крупным четким почерком, узкими буквами, почти без помарок — записи мастера. Старого мастера, который, может, один во всем городе мог помочь Щепке, знал, что делать с Яблоком. Или даже не в городе, а в мире.
И полдня Рысь смотрел на эти стопки — как вытащил из рюкзака, так и смотрел. Казалось бы, ну десяток листов, ну два десятка, ну пусть даже сотня! А Рысь держал их в руках и не мог начать читать. Присутствие Роуз почему-то раздражало, может, потому, что он точно знал: она бы прочитала не колеблясь. А он, дурак…
— Ты вообще собираешься начать?
— Да не могу я!
— Ну а кто может тогда?
Роуз уходила, воцарялась тишина, и Рысь снова бессмысленно утыкался в записки мастера. Ну что там может быть такого? «Что ты медлишь?» Пальцы казались грубыми, а мысли — вязкими, будто всю ночь не спал. «Эх, гуди, голова, печальный колокол, ни на что-то ты больше не годна». Перед глазами плыло.
— Зачем ты их вообще запрятал?
— Просто так! Думал, пригодятся.
— Пригодились?
Как же Рысь не любил вот так ругаться.