«Потом, потом подумаешь в одиночестве, а сейчас реагируй как-нибудь. Главный нашелся — сидит, цедит лимонад, по делу толком пояснить ничего не может». Откашлялся и объяснил, все равно как-то вполсилы:
— Яблоко неуязвим, это во-первых. Во-вторых, старый мастер запретил с ним драться. В-третьих, конечно, Щепку я не хочу ему отдавать вот категорически, поскольку на ее месте мог бы быть любой. Это вам что, огород, что ли?
— В смысле — огород?
— В смысле — мы тут растем не на съедение.
— А я знаю, — сказала Ксения, едва ли не мурлыкая, почти светилась от довольства и спокойствия, — я знаю место безопасное, где можно спрятать Щепку, чтобы она не пострадала, точно-точно.
«Как она много говорит сегодня, что с ней? И улыбается черными губами. Как будто у нее личный праздник, но вот какой? Неведомо. Прекрасно».
— И что за место?
— Да дом мастера, конечно.
— Тогда давайте вообще все туда набьемся, вот мастер-то нам обрадуется! Особенно мне.
И тут Роуз кивнула.
По утрам все в Приюте бегут вниз, потому что там душ и умывальники. Плеснуть в лицо злой ледяной водой, глотнешь такую — и заноют зубы; плеснуть, понять — вот он, твой новый день. Коричневый кафель, мятая кофта, привкус железа во рту.
Был уже полдень, и Роуз поднималась наверх. Почти бежала в плоских туфлях — обувь для спешки и серьезных дел. Наверх, наверх, где редко кто-нибудь бывал, куда никто по доброй воле не ходил — до конца лестницы, первая комната налево. Дверь сама распахнулась ей навстречу.
Яблоко развалился на кровати, не потрудившись ни снять покрывало, ни стащить с ног ботинки, ни раздеться. Таким Роуз его и помнила — с неровной челкой, ломким-ломким, мальчиком. Когда Приют едва начинался и ночи за окном казались белыми, Роуз проскальзывала иногда в мансарду к Яблоку. Рысь в зале объяснял людям, как жить, а Роуз брала Яблоко за руку, ложилась рядом, закрывала глаза и застывала. Ей снились одни и те же сны, и в этих снах они с Яблоком целовались, спешно, жадно. Грех ли ласкать камень, воспоминание, морскую соль? Ночи мелькали, как пейзажи за окном поезда, Роуз держала руку Яблока и думала, что на свой поезд опоздала.
Нынешний Яблоко не открывал глаз, не шевелился и говорил все тем же скрипучим, скучным голосом:
— Кто снова пришел и не дает мне спать? Да неужели?
Роуз уселась на кровать в изголовье, растрепала белые волосы. Яблоко хмыкнул и открыл глаз.
— Что ты мне скажешь? Что не нужно пугать девочку? И твой Рысь, кстати, верит, вот забавно.
— А давай ты не будешь приплетать Рысь.
— Не я же с ним сплю.
— Не я же хочу съесть Щепку.
— Ай какие мы грозные, диву даешься…
Пахло нежилым домом и сигаретами — окурки Яблоко разбрасывал повсюду. Роуз бездумно раздавила один носком туфли. От тишины закладывало уши.
— Где твои осы?
— Ты же их не любишь?..
— Но ты скучал по ним.
— Понаприписывают мне нормальных чувств…
Роуз вдруг поняла, как это будет: она вернется сюда через год, четыре, десять, вот у нее появляются морщины, круги под глазами все темнее, а Яблоко не меняется. Он наконец сел, взглянул, не щурясь, поправил подушку.
— Что ты хочешь?
Если бы она знала!.. Тишины. Ясности. Расплакаться. Ребенка. Спросила про другое:
— Просьба в силе?
— А у меня к тебе была какая-то просьба?
«Ты эту просьбу высказал во сне. Почем мне знать, была она или нет!»
— Да, — сказал Яблоко, — просьба, конечно, в силе, если тебе все еще нравится такой расклад.
Глаза у него на мгновение стали синими.
— А я вам говорю, — сказал судья довольным голосом и положил себе еще паштета, — я говорю, что это добром не кончится.
Томас рассеянно взял с блюда виноградину и посмотрел на свет. Закинул в рот.
— Вот-вот, — закивала Инесса, косясь на Томаса. — Приют, конечно, понятно кто строил, а все-таки вот так их выделять…
Томас пожал плечами, съел еще одну виноградину. Здесь никогда его не слышали и вряд ли вдруг начнут. Он и сидел здесь только потому, что так положено — отец сидел и дед… Тоже, наверное, щурились на окна, прикидывали, выглянет ли солнце, смотрели на спинки стульев и цокали языком — не вслух, так мысленно. Резная мебель, бархатные шторы, уже не блеск, еще не запустение.
Томас повернулся к судье, чтобы спросить хотя бы что-то:
— А вы не знаете… простите, вы не знаете, где сейчас Анна?
Судья не спеша дожевал паштет, ответил:
— Обещала скоро прийти. Она вам зачем?
Да ни за чем, в общем-то, кроме того, что без нее смертельно скучно. Они сидели неполным составом Неравнодушных К Судьбе Города Людей и что-то обсуждали, как обычно. Ну как что-то… Приют — закрыть, детей — а кстати, вот куда детей?.. Ему, мастеру, впредь быть осмотрительней. Минута за минутой, час за часом, раз за разом и год за годом одно и то же. Адвокат в темно-синем, судья в сером, кувшины с соком, матери в вуалях. По идее он, как мастер, должен все собой скреплять, но сил хватает только не зевать совсем уж в голос. И сквозняки еще… Он стал думать о Роуз, но Роуз здесь появляться не желала даже в виде воспоминания — и правильно делала. Можно еще думать о Щепке, только раздумья эти не то чтобы очень радостные.