Мама встает со стула. Что-то пытается сказать дама Марина, что-то вроде «зачем же так переживать», но Джо не очень слышит. Мамины щеки резко краснеют, ярко, мазками, словно от пощечины, как у самой Джо покраснеют, если мама…
— Ты сейчас же извинишься, — говорит мама, и Джо знает, как глубоко ей сейчас надо дышать, чтобы не сорваться на крик. — Сейчас же извинишься перед дамой и принесешь лист. Или на словах. Или никакой улицы тебе в первом отрезке.
Первый отрезок — это две недели. Дама Марина говорила, что Джо — хамка. Хамка бы знала, что ответить, а Джо только плачет.
— Ты еще хныкать собираешься? — спрашивает то ли дама Марина, то ли мама, но Джо уже не различает голоса. Что-то горячее вдруг взрывается у нее внутри, и жарко в груди, в висках стучит кровь, и Джо шатается, и хватается за стену, и кричит, не зная кому, просто чтобы не разорваться, чтоб остаться:
— Они первые начали!
И вдруг все исчезает.
Джо открыла глаза.
— И вот потом я и упала на рынке, на тех рыб, — сказала тихо, — мы поругались с мамой, как обычно.
Мастер смотрел на нее из угла внимательно-внимательно.
— Вы ведь жульничали, — сказал Томас вполголоса и посмотрел на Рысь в упор.
Рысь только хмыкнул. Они снова сидели на приютской кухне. Рысь хлебал воду прямо из графина, утирал губы рукавом, и Томас никак не мог понять — нарочно он пытается его разозлить или действительно так хочет пить. Но в любом случае, можно же ответить.
Томас повторил:
— Вы, как бы это сказать, подтасовывали факты. Вы сделали так, чтоб девочке достался именно этот конкретный вопрос.
— Ну конечно, сделал. Вы же хотели узнать о ее прошлом — ну вот, узнали.
— И вы считаете, в связи с этим я что-то должен?
— Да это вам решать, должны вы, не должны…
Если бы можно было помочь Щепке и при этом не соглашаться с Рысью, Томас, наверное, сделал бы это сразу. Но сейчас на кухне даже не было Роуз, а Рысь пил воду и не думал извиняться ни за разбитый нос, ни за украденные, получается, записи отца. Ни за последний выпад. Что за «братик»? Томас поморщился, потряс головой — глупая шутка. Дурная шутка, и ничего больше.
Но почему же тогда так упорно кажется, что все это время он только и ждал, пока Рысь скажет?..
Нет, нет, нет. Не думать.
А в голове отчетливо слышался голос Йэри, который заменял Томасу остатки совести, и то, что голос говорил, ему не нравилось.
«Не то чтобы ты сам стал их читать».
«Да, не стал бы, но я — сын, и я имею право сам решать, как распорядиться оставшимся наследием…»
«Ну а с чего ты взял, что оно предназначено именно тебе? Не из дома же вашего Рысь вытащил эти бесценные бумажки. Карл умер в Приюте, так? И зачем-то он их туда принес…»
«Да, возможно, я бы глупо ими распорядился, но все равно это мое право и мой отец, а не какого-то взъерошенного парня, который за два года даже не удосужился…»
«Можно подумать, остальным наследием ты так уж рвешься пользоваться. Страшно хочешь. Каждое утро просыпаешься и давай радоваться».
Томас потряс головой. Вступать в дискуссию с Йэри, тем более мысленно, совершенно не входило в его планы. С Рысью, впрочем, тоже — а тот сидел себе и ждал решения. И этот самодовольный, до наглости невозмутимый человек что-то там жертвовал Яблоку? Серьезно, что ли?
«Братик»! Придумает же. Как нелепо.
Если подумать, Томас ведь понятия не имел, что там у приютских за сила. Сила то, сила сё, отец писал о ней, будто о чем-то ясном, «приедешь — расскажу». Но Томас не приезжал.
— Ладно, — сказал Томас, — я рассмотрю ваше предложение, если вы мне расскажете, как именно умер мой отец.
— А вы не знаете, что ли? Ты не знаешь?
О нет, он знал, но снова в общих чертах, с чужих слов, сумбурно — вроде бы стало плохо с сердцем, вроде бы даже Йэри пытался что-то сделать, но не смог, городской врач тем более. Мастера обычно не болеют ничем серьезнее простуды, по крайней мере до семидесяти лет. Отцу было всего пятьдесят шесть.
— Нет, — сказал Томас, — я не знаю деталей, потому что как раз после похорон отстаивал Приют, защищал от негодующей городской общественности.
И отстоял, надо сказать. С места в карьер поссорился со всеми тетушками, кумушками, светскими дамами и прочее и прочее. Один Йэри был на его стороне да Анна, которая завещание Карла блюла строго, а там и было-то две строчки — про Приют да «звание-дом передается сыну Т.». Не то что сын Т. ждал чего-то большего, а все равно обидно оказалось не увидеть даже упоминания какого-то, что ли, личного привета…
«Что-то в твоих письмах личных приветов не было».