Нет, он отлично знал, что должен сделать. Пойти в кладовку, найти там среди склянок с надписями «пнш млн» — пунш малиновый — отцовское мощное зелье для прояснения памяти и от души его хлебнуть. И наконец понять, что Рысь имеет в виду, когда через два раза на третий сбивается на «ты». И почему кажется, что лучше Рыси отца вообще никто не знал. И уж тогда решить, возьмет он, Томас, Щепку или нет; но знать и делать — это ведь разные вещи.
Щепка сегодня завалилась набок и уставилась в потолок застывшим взглядом, и какой-то лысый парень подхватил ее, бережно положил на пол; и они ждали всем залом — две минуты, три… Потом Щепка пришла в себя, сказала хриплым голосом: «Я маму помню», и тут-то Рысь спросил:
— С кем ты поделишься?
— То есть — поделюсь?
— Что видела, покажешь?
— Разве можно делиться этим?
— Иногда. Это есть в правилах. Повышенный уровень сложности. Если сама не решишь, разыграем тоже.
— То есть — разыграете?
— Ну жребием там или аукционом.
Аукцион, конечно, в Приюте был тоже не как у людей: кто на более откровенный вопрос ответит, тот и выиграл. Причем вопросы о том, кто с кем целуется, встречается, живет, здесь неприличными вовсе не считались, а вот про планы, цели, мечты…
Когда Рысь выкрикнул: «О чем мечтает Инна — раз, о чем мечтает Инна — два…», Роуз тихонько пихнула Томаса локтем:
— Пора. Заберите себе воспоминание Щепки, по праву мастера.
— У меня есть такое право?..
Как видно, у него были десятки привилегий, о которых он понятия не имел, потому что, стоило Рыси заорать: «Мастер в игре!» — а Томасу кивнуть, все затихли. Три девушки хихикнули.
— Ой-ой, — сказала Роуз, — боюсь представить, что они подумали.
— Мастер, — Рысь сунул Томасу заляпанную бутылку, — там на донце осталось, допейте.
Роуз кивнула, и Томас допил, как было велено, — странная штука, не то мятой отдает, не то сосной, а горло обжигает, как имбирь. В голове зашумело и прояснилось, и глаза Щепки показались больше, ярче.
— Вам нужно обняться, — командовал Рысь, а шум вокруг нарастал, — обняться и закрыть глаза, и теперь Щепка изо всех сил представляет, что только что вспомнила, а вы, мастер, слушаете.
«Как можно вслушаться в чьи-то воспоминания?» — хотел спросить Томас, но не успел, потому что вдруг оказался в чужом сне, в той самой комнате, где просидел пол-юности, только детской кроватки в углу не было, а был диван, и Томас сразу понял, как мерзко тот скрипит, когда в ночи пытаешься на нем перевернуться. Обои остались все те же, в рядок из мелких зеленых листочков, и шляпу Лана носила все такую же — мужскую, черную, с огромными полями.
— Ты, — начала вдруг Лана яростно, Томас не помнил и не знал ее такой, — ты, барышня!
Томас дернулся и хотел ответить, но понял, что отчитывала Лана не его, а Щепку — зыбкую тень в дверном проеме. Почти никто в воспоминаниях не видит себя со стороны, но Щепка видела, а может, это зелье Рыси действовало, и Томас вглядывался изо всех сил: короткие волосы, какая-то белая блузка с грязными манжетами, серая сумка через плечо и взгляд — на Лану, в пол, опять на Лану, в пол.
А Лана надвигалась на нее, говорила нехорошо, спокойным голосом:
— Ты, радость моя, в школе что устроила? А?.. Что это было? Мне опять идти? Я тебе что говорила? Не дерешься с мальчиками!
— Но они сказали…
— Чтоб я вот это «они» больше не слышала! Ты у себя на что? Голова у тебя твоя на что?
Томас сделал шаг вперед — удержать, успокоить, отвести, но вокруг вдруг сгустилась темнота, потекла, завихрилась и заново сошлась уже в другой сон, где Лана, сидя, заснула на том же издевательском диване, а Щепка заглянула в комнату и тут же на цыпочках вышла, притворив дверь.
Было еще — как они шли вдвоем по улицам, и Томас узнавал места и даже некоторые деревья с бурыми от воды стволами, и Щепка что-то говорила, и Лана смеялась: «Да ешь, ешь, нужно мне твое мороженое, я-то вишневое люблю»; как Лана перешивала Щепке юбку, откусывала нитку, напевала, и юбка вышла, конечно, кривая, но Щепка все равно ее надела прямо поверх штанов и так и осталась; и как Лана купила где-то по уценке, видимо, нарезку ветчины и залихватски плюхнула на стол, и у них с Щепкой был пир. И как Лана учила Щепку свистеть в два пальца, а потом осеклась на полуслове и сказала:
— Все, спать пора, завтра не встанем обе.
Лана как солдат, который иногда забывает, что на службе.
А потом сны рассеялись, зато резко пришли звуки снаружи, и Томас заморгал. Все еще зал. Голова кружилась, комната плыла, в ушах шумело. В фокусе оставалась только Щепка с этими ее темными глазами, глазами Ланы на самом-то деле. Она вглядывалась в него очень серьезно, он все еще держал ее за плечи. Зачем-то начал успокаивать:
— Знаете что, вы только не переживайте. Я никому не расскажу… и все в порядке.
— Никому не расскажете что именно?..