Что, что, что, что… Вопросы словно бы взрывались в голове и долго еще перекатывались эхом. Джо ни на один бы не смогла ответить, а старшие парни иногда вдруг сбивались в кучку, похохатывали, переглядывались, быстренько рвали тетрадный лист, что-то чиркали каждый на своем обрывке. Комкали их и кидали в шляпу, иногда в миску, иногда вообще в кастрюлю. И пускали по кругу. Что вытащил, про то и говоришь. Лампы на потолке светили тускло, в зале всегда было полно народу, вечер тянулся, парни садились у самой стены и отвечали непривычно вдумчиво.
— Э, ну ты да или не да?.. — Здоровяк Говард пихнул ее в бок, чтоб не тормозила, и еще кто-то в футболке с морковкой протянул ей кепку с тысячей бумажек.
Рысь стоял над душой и смотрел сочувственно, и Джо ужасно захотелось ему врезать.
— Я тебя ненавижу.
— Грустно слышать.
Ну и как ей теперь быть? Все смотрят. Ждут. Скажут: «Щепка — слабачка». Ну а если не скажут — подумают, а в эту игру младших не берут, то есть почти не берут, если только иногда, и это же как испытание. И что теперь? Она выдохнула и цапнула бумажку, еще раз выдохнула, развернула, на коленке разгладила — и прочитала по слогам:
— Детство, родители. Нет, вы серьезно?
Видимо, серьезно. Один Рысь вдруг зачем-то предложил:
— Ну хочешь — перекинь кому, сложная тема. Так, навскидку, небось и не ответишь…
— Правда, ребят, что мы девчонке это…
— Хорош, народ…
Еще чуть-чуть — и это бормотанье сольется в гул и станет громче, громче, и тот же Говард хлопнет ее по спине, и во второй раз попадется легкотня…
— Дайте мне этой штуки, что вы пьете.
— Ты вот уверена?
— Иначе же нечестно.
Гул распался на ручейки, а потом смолк. Рысь плеснул из бутылки черную жидкость — проясняет память. Где Рысь это брал, Джо знать не хотела.
— Глотаешь, закрываешь глаза, видишь, запоминаешь, пересказываешь, — объяснил Рысь вполголоса и протянул ей стакан. — Горькая штука. Вообще-то это лекарство, но регулярно потреблять не каждый сдюжит.
— Это не выпивка то есть?
— Говорю же, нет.
— А она вредная?
— Она вообще не для людей.
Жидкость была холодной и горячей, как будто Джо пила чересчур крепкий остывший чай и подогретый мед вместе. Вдруг показалось, будто все вокруг течет, как глазурь с торта, как вода по улицам, темная-темная ледяная осенняя вода.
Школьные дамы — отвратительные люди. А хуже всего, если одна такая приходит накануне старта года к вам домой — специально вечером, знает, что мама поздно возвращается, — и говорит:
— С такими показателями этот год протянуть, хм… очень сомнительно.
А сама-то мама школу давным-давно окончила, и дураку понятно, что это дама имеет в виду Джо. Это Джо вряд ли год протянет в школе. А Джо учиться вовсе и не хочет, Джо поступила бы в цветочную лавку по соседству и пропадала бы там с утра до вечера.
— Сомнительно? — повторяет мама. — Уточните.
Она только вошла; снимает перчатки, вешает мокрое пальто, приглаживает волосы.
— Привет, — говорит Джо.
Мама кивает. Если бы дамы Марины здесь не было, мама спросила бы: «Ты ужин приготовила? А полы вымыла? А зеркалам так и висеть заляпанными?» — но дама здесь, ставит на блюдце чашку, демонстративно игнорирует печенье в вазочке, и мама тоже садится за стол. Впереди долгий, скучный взрослый разговор.
— Я видела показатели, — говорит мама, — и, на мой взгляд, они вполне приличные.
Редкий момент — мама и Джо на одной стороне. Дама уйдет, и мама скажет: «Ты чего меня позоришь?» — но пока весь свой холод мама направила на кого-то другого, и как же это странно. Непривычно. Но даму Марину не сбить с толку:
— Правда? А поведение вы учитываете?
Черт, поведение. Джо вырвала ту страницу, если честно, потому что какая разница? Ну подралась. Ну буркнула что-то господину разъясняющему. И когда надо было с кем-то рисовать картину, нарисовала сама, свою, отдельную. Потому что никто не хотел быть с ней в одной команде, а она с ними — тем более.
Черт. Черт.
— Какое поведение? — уточняет мама.
— То есть как «какое»? — говорит дама Марина.
В этот момент Джо могла выбежать из кухни. Даже из дома — дверь не заперта. Неважно куда — главное, не здесь, не смотреть, как у мамы меняется лицо, не отвечать на ее взгляд, не видеть, не…
— Прекрасно, — объявила мама, — расчудесно. Вот как отлично все выходит. Замечательно. То есть моя дочь не находит нужным сообщить мне, что у нее проблемы в школе? А зачем ей, она и так здорово справляется. Так здорово, что аж школьные леди домой приходят.
«Не надо, — хотела попросить Джо. — Не надо, ну пожалуйста, можно же не при даме это все, не при чужих, пожалуйста, мама, что я тебе сделала?» Но мать качала головой, качала усталой ступней в черном чулке.
— Бедная девочка. Все лето ни минутки. И хотела бы рассказать, да не успела. Какой кошмар. Бедный загруженный ребенок.
Джо хочет сжаться, как перед ударом.
— Принеси лист, — велит мама отрывисто, — быстро принесла лист по поведению.
— Нет, — шепчет Джо, — я его выбросила.
— Что-что?
— Нет.