— Я бы тоже не прочь отстаивать, — сказал Рысь, — а только я для них никто, да и для вас. Но все равно спасибо. А старый мастер… То есть ваш отец… ну, знаете, люди когда пьяные бывают или когда на солнце обгоришь — лицо такое розовое, красное… Вот и ваш так же. Спрашивал, как у нас кухня устроена, как мы там… чем мы питаемся, обеды-ужины, куда тюки с овсянкой сложили. Потом говорит — я присяду на минуту, а тут на первом этаже опять орать начали, я раз — посмотреть. Пока добежал, пока разнял, пока там настучал по головам… Прихожу — а над ним уже Роуз, девчонки всякие, Я Вам Клянусь чего-то шепотом заходится, потом ваш друг прибежал, ну такой, патлатый, и городской какой-то, щупленький, пытался тоже… в смысле лечить пытался, и священник был…
— А этот-то что?
— Не каждый день, говорит, в мир иной отходит столь выдающаяся душа. Ну это уже после всего было. Вы-то приехали на следующий день…
Приехал, да. Примчался сквозь леса на чужой новенькой, блестящей машине, всю краску о ветки тогда ободрали с Ланой…
— Я думал, может, силы ему своей качнуть, ну вот как Яблоку, но он такой — не-не, думать не смей, я это не ем, я из другого теста, — и как давай пытаться рассмеяться; врач ему говорит — вам нельзя, и ваш отец такой — поговори мне тут, ну и ушел.
— «Поговори мне тут?..»
— А ты не помнишь? Он постоянно это повторял.
Томас вздохнул. Наверное, Рысь тоже никому никогда толком не рассказывал о смерти отца, точно так же, как Томас не расспрашивал. И что теперь? Он что, стал тебе более симпатичен?
— По всему судя, я вам отвратителен, — сказал Томас и потянулся за чашкой — запить неловкость, но чай давно остыл, расползся прозрачно-коричневой пленкой, и получилось не запить, а подавиться. Все-таки рано осенью темнеет — или это еще не сумерки, а просто тучи?
— Не отвратительны, — сказал Рысь буднично, как данность, — просто бесите. И это… за нос извините, не заслужили.
«Заслужили и сейчас заслуживаете», — говорил вместо этого его взгляд, поза, волосы в беспорядке, мятая одежда, и эта кухня в целом, да весь этот день. Да и никто не спорит, в общем-то, заслуживаю и заслуживаю, только зачем тогда хорошая мина при плохой игре?..
— А просто разговор тут не поможет, я верно понял?
— С кем, с Яблоком? Ну попытайтесь, что ж. Он очень радостно с вами поговорит, расскажет, как голоден, и все такое. У вас же сила… созидательная, не для драки.
— А ваша?
— А моя… — Рысь отвернулся, поглядел в окно, смешно вывернув шею, потом принялся смотреть на потолок. Неспешно так оглядывался, очень серьезно. Тоже взял кружку, отхлебнул и сморщился. Потом вдруг дернул головой, начал серьезно: — Отец ваш велел с Яблоком не драться, и пока можно это соблюдать, я буду соблюдать.
— То есть здоровье девочки — повод недостаточный?
— Да она-то его, наоборот, поправит, если вы ее возьмете.
— Технически плохо представляю процесс поедания.
— Вам повезло, — сказал Рысь, — ой как повезло.
Томас кивнул и медленно вышел из кухни — а то еще, чего доброго, окажется, что ему тоже нравится бить других людей в лицо, а он и не знал.
Дома, вопреки ожиданиям, даже толпы особенной не оказалось. Пара пожилых дам, одна юная барышня, один мужчина, который вдруг решил, что покурить в прихожей трубку будет самое то. Табличку, что ли, им на дверь повесить? «Не курить, переобуваться, ждать спокойно».
А лучше бы толпа была побольше. Потому что, когда люди ушли, и Томас порядка ради обошел собственный квартал и два соседних, шепча улицам нужные слова и украдкой гладя дома по кирпичам, и явился домой, усталый, мокрый, пропитанный дождем, сыростью, свежестью, и руки почему-то пахли мятой, — тогда откладывать больше стало некуда, а Томас все еще не был готов.
Ну ладно, ладно, можно приготовить ужин. Можно даже пыль вытереть в нужных местах, хотя дом сам произвольно ее копит и так же произвольно от нее избавляется. Еще раскладывает иногда сухие листья — по подоконникам, столам, сундукам, стульям… Если задуматься, ты в половину комнат заходишь, только когда собираешь эти листья. Кладовка раз, кладовка два, отцовская спальня, кабинет, еще одна спальня, библиотека… Когда Томас вернулся сюда после долгого побега, спать в той комнате, где жил в детстве, он не смог — но и отцовскую занимать не стал. Пристроился в комнатке рядом с прихожей, чтоб слышно было, если кто-то постучит в дверь, да так и остался там. Вытащил из кладовой пуховое одеяло, перетащил его туда. Повесил на стул халат. Будто пока не обосновался до конца, не разобрал вещей, не развесил по стенам памятных фотографий и картин — можно считать, что это все не по-настоящему и скоро он уедет.
Два года уже не по-настоящему, ага.