— Ужас, — сказала, — и нос-то у нас вымазан неизвестно чем. А я вообще-то по тебе скучала, знаешь ли. Не смей больше исчезать.
А Джо смотрела на Белого. Почему он ее пожалел? Почему ему было грустно ее есть?
— Мне тоже вас жалко, — сказала Джо, — вот почти как себя саму. Я понимаю.
«В смысле, вы злитесь, потому что иначе вас не видят. Я тоже в школе со всеми дралась».
— Ишь ты, — сказала мама, но Джо не слушала. Надо было понять. С ним нельзя драться, сколько ему ни дай — все будет мало, но как-то же с ним можно совладать?
— Я бы хотела, — сказала она, глядя Белому в глаза, и нет, она не будет отводить взгляд, — я бы хотела отдать вам часть силы не потому, что боюсь вас, а в смысле подарить. Так ведь можно?
— Вот это да, — сказал беловолосый, — кто-то додумался. Вот это поворот.
— Ты уже отдала, — напомнила мама.
— Так ведь ценно намерение, а не результат.
Джо, кажется, впервые видела, как Белый улыбается.
— Тогда я тоже могу поделиться, — сказала Леди. — Браслет — он ведь наделен некой силой, так?
— О, еще как наделен, — согласилась Лана, — силой всей Кесмаллы практически. И ручка, и кулон, и серьги эти, которые сердечками.
— А где ваше кольцо? — спросила Ксения.
— Я его в речку выкинула, — сказала Лана, — но сила города досталась напрямую дочке. Я-то, дура, хотела все отдать обратно городу. Не получилось.
— Я согласен подарить ручку, — сказал Александр, — в конце концов, она на свете не одна.
— А я — кулон, — сказала Ксения, — так уж и быть. Раз без этого вы обойтись никак не можете.
А Роуз сказала:
— О господи, конечно, я отдам. Память о доме можно как-нибудь иначе хранить.
И они встали в круг, и каждый взял свое — браслет, ручку, сережки и кулон, и только Джо была сама по себе. И предметы на их ладонях вдруг сплавились в один дрожащий черный сгусток. И Белый протянул руку — и умылся им, и чернота впиталась в его кожу.
— И все? — спросила Леди, и мастер вдруг ответил:
— Нет, не все. Я бы хотел понять, что здесь происходит.
— Все тебе растолкуй, — сказала Лана.
— А сейчас можно, — сказал Белый, — во-первых, тут мастер, а во-вторых, я потом могу сделать, чтобы все всё забыли.
— Вот уж удружил.
— Так кто ты по итогам? — спросил Рысь.
Белый зажмурился и нараспев сказал:
— Эхо ваших ошибок, глупый выбор, снежная ночь, буран, потерянность, забвение. Страшные сны, забытые наутро, вопросы без ответа, пустые дома. Чрезмерное усилие, тишина, тщетность попыток, иней на стекле. Изнанка мертвых городов. Тень от теней. А еще, может статься, я — вы сами, только та часть, что приходит обвинить, и та, что задает вопросы, когда вы лежите в ночи без сна. Тот, кто все время сомневается в себе самом. А еще, может быть, я — тот из вас, из кого в свое время выпили силу досуха, и я — то, что осталось после этого. Я — то, что остается, когда все остальное подходит к концу.
И волосы у него стали каштановыми.
Эпилог
Томасу снова снились сосны. Отец стоял рядом, и Томасу в сотый раз казалось, что он в чем-то провинился. Рысь смотрел в сторону.
Отец спросил:
— Долго будем молчать?
Сосны поскрипывали еле слышно.
— Не о чем, — сказал Рысь — не о чем говорить. Ну ладно, заигрался ты с силой, да, бывает. Да, утратил контроль, да, испугался. Но зачем было делать так, чтоб она переселилась внутрь нас? Ну вот зачем? Нельзя было иначе?
— Иначе она б все вокруг сожгла. Ты что, думаешь, я специально выбирал, в ком сила поселится, в ком нет? В ком ей хотелось, в том и поселилась. Я только путь подсказал, в смысле материал.
— Людские души?
— Да, людские души.
— И главное, мир тогда все равно рухнул, а мы живи как знаешь?
— Ну как-то ведь живете.
Карл — отец — старый мастер — пожимал плечами, а Томас вспоминал. Как они с Рысью каждый день ссорились в детстве. Как отец говорил: «Кто из вас старший?» Как Рысь отказывался откликаться на настоящее имя, потому что ему казалось, что Рысь звучит круче. И как однажды Томас пришел домой, а никакого Рыси там в помине не было. И как потом он, Томас, был уверен, что всю жизнь был в семье единственным ребенком.
Пахло хвоей, и в звенящем, чистом воздухе сна каждое слово казалось важным.
— Извини, что тебя забыл. Я не хотел.
— Ага-ага, а я-то тебя помнил. Я тебя помнил вообще всегда, все это время, а ты как будто издевался, ни хрена меня не слышал. Ходишь в своем костюме, гордый, как царица. И всегда таким был. Я даже отца чуть не забыл, лишь бы ты оставался в памяти. На всех сил не хватало.
— Я, между прочим, помог вам Приют построить, — напомнил отец, — вы без него вовсе сгинули бы. В смысле вы, те, что с силой. А Приют вас притягивал.
— Ага, за мой счет.
— Ну хорошо, — сказал отец, — ну извини меня. Прочел бы мои записи пораньше, раньше бы понял, что следует делать.
Томас все вспоминал.
— Так это правда? Ты действительно мой брат?
Рысь посмотрел на него вот ровно с тем выражением лица, из-за которого в детстве Томас лез в драку. Снисходительно, «что ты понимаешь». Как старший на младшего, хотя Томас как раз был первым.
— Что значит — заигрался с силой? — спросил Томас.
— Да приструнить хотел. Больше порядка. А она возьми да вспыхни.