– Да, он выбрал тебя. – Инвидия оскалилась. – И что с того получил? – (Исана остановилась, будто получив удар кулаком в живот.) – Уже был составлен договор. Секстус дал согласие. Все было устроено. Он показал силу при Семи холмах, и самое время было ему взять жену. Жену с положением, сильную, искусную, образованную. А он… выбрал тебя. – (Руки Исаны сами собой сжались в кулаки.) – Септимус был глуп. Вообразил, будто те, кого он превзошел, окажутся так же великодушны, каким он видел себя. О, нарочно он никого не унижал, просто так складывалось. В учении. В игре. В этих смехотворных поединках, в которые вечно ввязываются мальчишки. Он даже не замечал, как на каждом шагу раздражал других. – Исана очень медленно повернулась к Инвидии лицом. Та стояла, вздернув подбородок, с блестящими глазами. Уцелевшая часть лица раскраснелась. – Это было так просто. С Родиусом. С Каларом. Всего-то шепнуть, подсказать.
– Ты, – тихо проговорила Исана.
Инвидия сверкнула глазами:
– А почему бы и нет? Дом Гаев столетиями заслуживал ненависть. Рано или поздно кто-то должен был его разнести. Почему бы не я?
Исана долго стояла, глядя в глаза этой женщине. Потом стала оправлять свое поношенное платье, обдумывая услышанные слова, и стоявшие за ними мысли, и жгучее пламя собственного горя и потерь, окрасившее ее душу в цвет крови. Прежде чем заговорить, она глубоко вздохнула.
– В память моего мужа, ради будущего моего сына, ради тех, чья кровь на твоих руках, я отрицаю тебя. И назову тебя Инвидия Ничтожная. Инвидия Нусквам, изменница Короны, государства и народа. – Исана выпрямилась в полный рост и договорила почти шепотом: – И не сойти мне с этого места, если я не убью тебя.
Инвидия вскинула голову. Губы у нее дрожали. Из горла кашлем вырвался смешок. Она покачала головой:
– Этот мир не для таких, как ты, Исана. Подожди несколько дней – увидишь.
– Во́роны побери, – пробормотал Тави, безуспешно утирая залитое дождем лицо мокрой полой плаща. – Еще тридцать миль до привала.
– Через час станет темней, чем в зимней Фригии, командир, – сказал Макс. – Люди-то дойдут. Но если ворд ударит, пока мы в потемках разбиваем лагерь… страшно подумать.
Тави оглянулся на колонну. Все в ней перемешалось, пришло в беспорядок. Первый и Свободный алеранские легионы еще неплохо держались, если вспомнить, что последние несколько месяцев эти люди отсиживали себе ноги на палубах кораблей. Сейчас они продвигались широким шагом, которому земляные фурии дороги придавали уверенность и скорость. В другое время они не уступали бы хорошему бегуну на гладкой дороге. Тави пришлось придержать их бег, сберегая силы давно не упражнявшихся людей. Но порядок в своих рядах они сохраняли. За ними тянулся двойной ряд обоза: крестьянские телеги и грузовые фургоны, кареты и повозки мусорщиков, и даже тачки, – в обоз собирали все подряд, были бы колеса. Фригий Кирикус за неполных два часа умудрился усадить на повозки две трети канимской пехоты. Лошадей на всех не хватило – у легионов не нашлось бы ни корма, ни конюхов на такую уйму тяглового скота. Телеги тянули команды легионеров, заслуживших в последнее время неудовольствие своих центурионов.
Зрелище канимских воинов в повозках представлялось почти комичным. Не уместившиеся в повозках вприпрыжку бежали следом, не отставая от легионов. Продержавшись так пару часов, канимы выдыхались и менялись местами с отдохнувшими в повозках. Но теперь, к ночи, даже те, кто отдыхал дольше всех, проголодались, вымотались и имели жалкий вид – впрочем, Тави подозревал, что виной тому еще и свалявшийся под дождем мокрый мех.
Следом двигалась конница. Впереди конная ала легионов – восемьсот коней и всадников, а за ними канимская кавалерия. Шуаранские канимы оседлали своих странных скакунов таургов – каждый из них был в два-три раза тяжелей боевого коня. Рогатые и горбатые таурги без труда поспевали за конницей, мышцы под их толстыми шкурами изгибались, как стальные канаты. Рогачи злобно поглядывали на соседей, словно каждый всерьез подумывал закусить наездником или собратом. А то и обоими. Тави, которому несколько недель довелось скакать на таурге, полагал, что подобное вполне в их духе.
Он вздохнул, подняв глаза на Максимуса, взгромоздившегося на особенно мерзкого с виду пестрого таурга.
– Во́роны, Макс, я думал, ты его давно прирезал и изжарил.
Макс ухмыльнулся:
– Пустить его на жаркое и сапоги? Я ненавижу гада как никого на всей Карне. Потому и заставил тащить меня под дождем, чем мучить порядочную лошадь.
Тави наморщил нос:
– От него смердит, Макс. Под дождем особенно.
– Я всегда находила несколько неприятным запах промокших алеранцев, – подала голос ехавшая с другой стороны Китаи.
Мужчины ответили ей возмущенными взглядами.
– Эй, – заявил Макс, – мы, мокрые, ничем не пахнем.
Китаи повела бровью:
– Сами-то вы, конечно,
