– Вот так вот! – похвалился он, пряча свою и впрямь драгоценную записную книжку. – На нашей фабричке ни одной забастовочки! Учитесь работать с молодежью !
– Ну а молодежь-то хоть заслуживающая внимания? – привередливо осведомился Артур. Интонация пресыщенности в этом вопросе тоже входила в его легенду о прикосновенности к настоящей, избранной жизни.
– Посмотрим, посмотрим, – уклонился от обнадеживающего ответа Витек, как всегда, посмеиваясь и, как всегда, как бы удаляясь душою от этого милого, но бездельного приятельского круга в сферу столь свойственной ему деловитости, исчисляемой точными мерами пресловутой «крупы».
Тебенев опять поглядел в окно – на Невском загорелись рекламы, крупные и броские, не в пример московским, совершенно посинел и сгустился воздух, праздничным вечерним возбуждением, долгожданной взвинченностью последних зимних дней дышала толпа.
– А может, все-таки в театр? – несмело спросил Тебенев, вдруг трезво подумавший о том, как немного праздников случалось в его жизни, как раз таких, более всего памятных не смыслом своим, не содержанием, а именно атмосферой, запахом, предощущением, ожиданием или же, наоборот, неожиданностью.
– Обязательно! – воскликнул Витек с энтузиазмом. – Ив театр, и в музей, и в кунсткамеру! И во Дворец пионеров! – Тебенев даже вздрогнул внутренне, никому из приятелей не рассказывал он о Свердловске. – Только в другой раз. Специально возьмем командировку для освоения культурных ценностей. А сейчас игра сделана. Джентльмены не отступают. Будьте любезны!
Артур засмеялся, негромко, вроде бы не желая обидеть Тебенева, однако с недвусмысленным оттенком собственного над ним невольного, усталого, навечного превосходства.
Без четверти семь спустились на улицу и двинулись в сторону Литейного. Странная вещь, как много и с каким вкусом рассуждали о своем намерении в поезде, в какие входили подробности, какие дерзкие позволяли себе признания и откровенности, а теперь по мере приближения к заветной дели дар беззаботной, легкомысленной речи, очевидно, покинул друзей. Тебенев только спросил Витька, узнает ли он приглашенных дам. Спросил и тут же пожалел, опасаясь, что снова попал впросак и дает повод Артуру для довольной, утомленной усмешки. Однако Витек и вправду задумался на ходу, изобразив на лице гримасу неожиданной проблематичности, и не совсем уверенно пообещал выйти из положения. Непонятная тревога томила Тебенева, ему было внове идти на свидание с неведомыми женщинами, их подозрительная сговорчивость, автоматический, будто бы отрепетированный смех, доносившийся из трубки во время переговоров, помимо воли распаляли воображение и в то же самое время настораживали. Так настораживали Тебенева и вызывали в горле брезгливый комок некоторые столовые, куда ему случалось заходить, или же гостиничные номера – частые разъезды все же не выработали в нем совершенной неприхотливости. И уже на перекрестке, где должна была состояться встреча, он слабодушно поотстал, вроде бы невзначай, от товарищей и со школьной нерешительностью оказался в стороне: вроде бы и с ними и вроде бы сам по себе. Витек же с Артуром откровенно встали на углу двух знаменитых улиц и принялись, мотая головами, оглядываться по сторонам. При этом они о чем-то переговаривались между собой, будто бы даже довольные тем, что Тебенев отошел и не мешает им быть откровенными.
Через некоторое время на перекрестке появилась молодая женщина, высокая, худая, в пальто с лисою, каких Тебенев не видывал уже лет десять-пятнадцать. На самом краю тротуара остановилась и тоже завертела головой, словно собиралась переходить одну из улиц да никак не могла решиться, какую – Невский или Литейный. Витек и Артур уставились на нее в упор, потоптались несколько мгновений в нерешительности, кажется, даже подталкивая и подзуживая друг друга слегка, потом наконец собрались с духом и подошли к женщине. Было видно, как оживились их лица необходимыми к случаю, ложно легкомысленными улыбками, женщина же засмеялась, и смех ее, жадный, высокий, всплесками долетал до Тебенева через определенные промежутки, вероятно, в ответ на каждую фразу Витька или Артура. Тут Витек повернулся лицом к Тебеневу и сделал рукою жест, означающий торжественное представление, теперь уже глупо было нарочито торчать поодаль.
– Наш друг, физик-теоретик и химик-практик, – с комической серьезностью отрекомендовал его Витек, – Дмитрий Владимирович, будьте любезны!
Женщина вновь нервно засмеялась и протянула Тебеневу руку, ладонь ее оказалась горячей и влажной:
– Лена.
Тебеневу она не понравилась, может быть, оттого, что напоминала ему жену одного из его друзей, которую он не любил, такую же бледную, землистую, с наркотическим блеском в глазах, почему-то пользующуюся среди мужчин непрерывным успехом. Особенно неприятен показался ему смех этой Лены – захлебывающийся, нервный, чаще всего беспричинный, существующий как непременная дань кокетливому «светскому» разговору.
