– В самом деле, садитесь, пожалуйста! А то стоят как просватанные!
Тебенев уселся на диван, опершись локтем о его твердый валик и прислонившись к тугой теплой его спинке; сколько уже лет не ощущал он лопатками этого живого шевеления пружин, как давно не сидел на таком монументальном диване, на который в детстве ужасно хотелось забраться с ногами, угнездиться на нем, укрыться под защиту высокой его спинки, увенчанной резной дубовой полкой, вообразить его неприступной крепостью, фрегатом, почтовым дилижансом, мчащимся в дождливой ночи. Еще не оглядевшись как следует по сторонам, Тебенев шестым чувством догадался, что где-то поблизости от него должна быть этажерка, он повернул голову – она оказалась рядом, у самого валика – субтильное нестойкое сооружение из бамбуковых кокетливых жердочек, книги, изданные в пятидесятых и сороковых годах; судя по обложкам и формату, большею частью это были переводные романы, пухлые, объемистые – Голсуорси, Кронин, Жорж Санд. Впрочем, и объемистый фолиант Степановского «Порт-Артура» в синем ледерине располагался тут же. Но главный сюрприз ожидал Тебенева на верхней полке, покрытой льняной салфеткой с фигурно обработанными краями. Там находился предмет, о существовании которого на свете Тебенев начисто забыл, хотя в свое время такой же точно доставлял ему непонятную и волнующую именно непонятностью своей радость. Это был шар из литого зеленоватого стекла, вернее даже не шар, а некая неполноценно сферическая глыба, тяжелая даже на взгляд, прозрачная, причудливым образом преломляющая в своих глубинах дневной свет, даже как будто излучавшая его и к тому же содержащая в своей окаменевшей плоти какие-то калейдоскопические чудеса – не то доисторических бабочек, не то мух, не то разноцветные осколки минералов.
Пока Тебенев предавался истоме воспоминаний, в комнате появилось еще одно лицо. Старуха в байковом застиранном платье и белом чистом платке возникла из неведомых еще глубин этой старинной квартиры. Оказалась она московской родственницей Артура, гостящей ныне в Ленинграде, судя по всему, в Москве Артур лет двадцать уже не вспоминал о ее существовании. Теперь он вроде бы стеснялся своей черствости и старался откупиться от Маши – звали старуху по-девичьи – разными юмористическими замечаниями.
– Паралик тебя разбери, – осадила его старуха. – Известно, как вы считаете, раз я тебе пятая вода на киселе, то и знаться не надо. А клюнет, не приведи господь, жареный петух в одно место, сразу вспомните, кто кому кем доводится. Вспомните, заскучаете.
Артур от этих непраздничных предсказаний даже приуныл слегка, однако Лизавета Ивановна поспешила ему на помощь:
– Ты чего, Маша, пристала к родственнику? В кои-то веки кавалеры в доме – да еще какие, столичные! – а ты отношения выясняешь?
– Кавалеры! – ворчала Маша. – Много от них толку-то, от нынешних кавалеров! Мужики, называется! Небось ни крана починить, ни электричества.
– А зачем это? – искренне удивилась Клава. – Разве в этом дело? Да мы и сами не безрукие! У нас вон Лизавета Ивановна какую хочешь проводку починит!
Лизавета Ивановна только и ждала поддержки:
– А то как же! Да я что хошь починить могу! Хоть холодильник, хоть телевизор – делов-то!
– То-то вчера фигурное катанье нельзя было смотреть после твоей починки, – съязвила Маша, – то мельтешит, то рябит, то дрыгает. Не поймешь, какая из них наша, какая англичанка.
– Да это ихние помехи, – оправдывалась Лизавета Ивановна, – из этой, из Канады. Сама же слышала, диктор говорил – приносим извинение за помехи по не зависящим от нас обстоятельствам. Вот и от меня обстоятельства не зависят.
Тут в разговор вступил Витек и, как всегда, через две секунды примирил противоборствующие стороны, рассказав о том, какие невероятные происшествия случаются порой на телевидении и радио, вдруг, к примеру, в благодушный эстрадный концерт по заявкам слушателей или зрителей ни с того ни с сего волею судеб вплетается торжественный голос диктора, попавший сюда бог знает откуда, с какой-нибудь посторонней станции, да еще извещающий о каком-либо важнейшем событии, например, о снижении цен или же об официальном визите в другую страну, который состоялся в прошлом году, – кого же здесь винить, не мастера же из ремонтного ателье?
Эта загадочная история очень развеселила своею непостижимостью обеих сестер, да и Машу, кажется, привела в благое расположение духа.
– Что ж вы, паралик вас разбери, – притворно рассердилась она, – гостей назвали, а сами расселись, стахановки!
Сестры всполошились, принялись оправдываться.
– Я бы уж давно печь начала, – говорила Клава, – да вот Елену Михайловну ждем, она не человек, а расписание, сказала: в три, значит, в три и будет. Елена Михайловна – это учительница наша, – пояснила она почти виновато, – меня до седьмого класса учила, а Лизавету до самого девятого.
