Бессмысленный и в то же время сосредоточенный ее взгляд был устремлен в сторону прекрасного зеркального шифоньера, отреставрированного прямо-таки с музейным тщанием.
– Милицию вызовут! – со злорадным восторгом и вместе с тем с жертвенностью самосожженца выкрикивала Марина. – Будьте уверены! Пусть и мне перепадет, но эту суку прописки лишат!
Она взмахнула рукой, заливая пол и стены остатками шампанского, она что-то еще кричала истеричным и опять же хорошо рассчитанным на всеобщее и постороннее внимание, особым, «процессным» голосом. Тебеневу понадобилась вся его былая реакция вратаря и баскетболиста, чтобы, прямо-таки выпрыгнув из кресла, вырвать из ее руки устрашающую бутылку. Тем не менее своего Марина добилась: через полминуты распахнулась дверь, на пороге возникла не только дежурная по этажу, но еще и администратор, вызванный снизу телефонными звонками соседей, солидная дама, похожая на директора фабрики или профсоюзного лидера, и сами соседи, накинувшие пальто и дубленки прямо на пижамы и майки.
Должно быть, с самого детства, с той поры первого самосознания, когда самолюбие то и дело подвергается мнимым тягчайшим испытаниям, Тебенев не переживал такого беспощадного, унизительного стыда. Как всегда, сработала его безотказная способность видеть происходящее глазами только вошедших – более скандальной картины нельзя было вообразить. Опрокинутый стул, пол, усыпанный битым стеклом, окурками, кусками колбасы, пьяные красные лица, смятые постели. Любую кару готов был принять Тебенев в эту минуту: и немедленное выселение из гостиницы, и обещание сообщить обо всем по месту работы, и, может быть, даже заключение в тюрьму, лишь бы только не слышать протокольного отвратительного укора и не произносить нищенских, лживых слов оправдания.
К счастью, именно в этот момент Артур и Витек обрели дар речи и принялись наперебой объясняться с гостиничной администрацией, причем Артур как-то еще ухитрялся не растерять высокомерия, признавая, так сказать, свои ошибки как некую простительную оплошность, зато Витек каялся напропалую, ловил разгневанные взгляды собачьими глазами, кивал, сокрушался, квалифицировал собственные поступки в самых жестоких, непримиримых терминах, опережая, таким образом, праведный гнев администрации. Тебеневу была известна эта манера Витька ни в коем случае не качать прав в разговорах с любым начальством, даже с орудовцем, пресекшим его попытку перебежать улицу в неположенном месте, держаться виновато и подобострастно.
Тебенев отошел к окну, во второй раз за сегодняшний вечер в его сознании сработал спасительный защитный механизм, он перестал различать смысл этого громогласного тарарама, только звуковой фон доносился до него – взлеты обличений, рокот угроз, взывания к совести и милосердию, оправдания и причитания и сатанинский хохот Марины, добившейся своего.
* * *
Проснулись поздно, с больной головой, со смутным чувством греха, с обычными для похмелья провалами памяти, когда некоторые явственные эпизоды вчерашнего вечера перемежаются абсолютной непроглядной тьмой и многие чрезвычайно важные обстоятельства являют собой совершенную тайну. И хорошо, что являют, откровенно-то говоря, потому что не только глядеть друг на друга стыдно, но и сознавать, что каждому приходят на ум какие-то позорящие тебя воспоминания, лучше предать все, что было, забвению и не вдаваться в подробности. Забыть, однако, не удалось. В десять часов в номере раздался телефонный звонок, и администраторша снизу ледяным тоном сообщила, что срок их пребывания в гостинице кончается в двенадцать дня и посему им надлежит незамедлительно рассчитаться за номера, за междугородные разговоры, а также и за разбитую накануне посуду. В противном случае... Ни малейшей снисходительности не прозвучало в этом голосе, а потому стыд тотчас же дополнился страхом, призрак «телеги» явился их воображению, «телеги», которая с громыханием и скрежетом приползет в институт, к заместителю директора по кадрам, вызовет массу дурацких слухов, ехидных перешептываний и переглядываний в коридорах и на лестничных клетках.
После окончательного расчета в гостиничной кассе денег осталось едва-едва на пару бутылок пива. Артур мрачно и выразительно посмотрел на Витька, тот смешался, покраснел, стал клясться, что растранжирил даже неприкосновенную заначку, и в доказательство своей искренности достал из недр внутреннего кармана толстый бумажник. До отъезда оставалось одиннадцать часов, которые представлялись теперь, в это сырое, промозглое утро, бездонной прорвой.
Тут-то Артур вновь и подошел к телефону. Он сел за стол, глубокомысленно подпер лицо рукою, устремил отсутствующий взгляд в стену и пошевелил губами. Затем раскрыл свой пресловутый блокнот с золотым обрезом, ужаснув том самым не только Тебенева, но даже и Витька. Уразумев причину их испуга, Артур едва не перекрестился и пробормотал виновато:
