– Ну, что нового в столице? – спросила Елена Михайловна с таким живым и чуть подзуживающим любопытством, словно перед ней сидели ее ученики, вернувшиеся в класс после каникул. – Я, знаете ли, старая петербуржанка, родилась и выросла на Бармалеевой улице, наверное, и не слышали о такой? Но Москву в отличие от многих ленинградцев люблю и с удовольствием ездила туда с ребятами на зимние каникулы. Рильке все-таки был прав, когда любил ее, не находите?
– М-да, – не очень уверенно произнес Артур, – вероятно, я тоже так полагаю... Рильке, вы говорите?
– Да, да, Рильке. Помните его письма после второго путешествия по России? Я перечла недавно, такая бездна наблюдений, не находите?
Откровенное блаженство было написано на лице у Лизаветы Ивановны, взгляд ее упоенно метался от Елены Михайловны к Артуру и обратно, наполняясь восторгом от присутствия при таком культурном разговоре.
– Я с вами согласен, – вновь со всею возможной солидностью произнес Артур, поскольку пауза грозила затянуться, – столица, это все же, знаете, особый мир... Есть что наблюдать. Ритм жизни, строительство... Можете себе представить, уедешь в командировку, вот как мы сейчас, недели на две, воротишься домой, а родную улицу не узнать. Там дом снесли к чертовой матери, там возводить начали небоскреб какой-нибудь вибропрокатный, там трассу новую проложили, движение не хуже американского, я-то знаю, можете поверить... Вы правы, есть чему удивиться.
– Позволю себе одно возражение, – доброжелательно, однако же принципиально, сопровождая свои слова энергичным движением руки, сказала Елена Михайловна, – разве можно с такою легкою душой сносить старые здания? Ведь это то же самое, что жечь письма или книги. Я понимаю, требования времени и все такое, но нельзя ли как-нибудь деликатнее? Ведь это такая тонкая материя. Вообразите, я до сих пор не могу без волнения проходить мимо тех домов, где я бывала в молодости. Я прекрасно знаю тот дом, где я родилась. Архитектор Оль его построил в скандинавском стиле. Тот самый зодчий, вы, вероятно, знаете, который потом проектировал дачу Леонида Андреева в Финляндии. И тот дом, где жил мой покойный муж, мне тоже досконально известен; и гимназия на Петроградской, где я начинала учиться, я и теперь нет-нет мимо нее прохожу и почему-то всегда в этот момент слышу Шопена, вот этот прелюд, – Елена Михайловна, не стесняясь, пропела несколько тактов высоким, поставленным голосом. – Я даже вообразить себе не могу, что этих домов не будет. Это невозможно! Это же моя родина! Разве может, например, крестьянин представить себе, что исчезнут березы или ивы над рекой... Но ведь город – это тоже моя природа. Родная природа, Как же можно бездумно ее менять?
К счастью для Артура, не очень-то подготовленного к спорам на отвлеченные темы, как раз в этот момент из кухни почти бегом примчалась Клава, на вытянутых руках она держала тарелку с высокой стопой румяных, дымящихся блинов.
– Пока горяченькие, пока горяченькие, – суетилась Клава.
Тебеневу бросились в глаза ее пальцы, иссеченные рубцами и трещинами, покрытые желтоватой наддираемой коркой, жесткой даже на вид, до черноты потемневшие от въевшегося металла. С этого момента он не мог отвести глаз от Клавиных рук, хоть и опасался быть замеченным в этом неделикатном рассматривании, переводил зрачки на лицо Клавы, самозабвенно раскрасневшееся, а потом на свои руки, крепкие и тяжелые, по сравнению с Клавиными возмутительно белые.
– Надо бы за встречу выпить, за дорогих наших гостей, – счастливо, во весь рот улыбаясь, призналась Лизавета Ивановна, – ой, Артур, ты даже представить не можешь, как вы хорошо сделали, что пришли! Прямо бог тебя надоумил сегодня позвонить. Скажи, Клав?!
Артур с достоинством и великодушно повел бровью, бог, мол, не бог, но и движения родственной души, не забывающей о ближних, надо принять во внимание.
– Так ведь, как нам объявлено с утра, сегодня родительский день, или как там называется... родительская суббота. Выходит, за родителей надо выпить?
– За их, за их первым долгом, – поддержала Маша и первая подняла граненую рюмку, – за Ивана Алексеевича – покойника, светлой памяти, золотой человек был, а работник! Таких поискать! Еле ноги таскал, головой страдал, а с завода уходить не хотел.
– Да-а, – вздохнула Клава с неожиданной суровой трезвостью, – папа-то наш в последние годы болел очень на нервной почве. Заговариваться стал, забываться, то ничего-ничего, а то нас с Лизой не узнает, вы, спрашивает, кто такие... Последствия контузии – доктор прямо сказал. Вот тебе и на фронте сроду не был. В родном слесарном цехе взрывом ударило. У нас ведь на Ижоре и во время бомбежки работали, и во время обстрела.
– У Подкопаева-то, у дяди Коли, у Николая Сергеича, – встрепенулась Лизавета Ивановна, – родную дочь при нем в цехе убило, помнишь, рассказывали? Он ее поднял с земли да на верстак и положил. Как живая, говорят, лежала, будто уснула, и все, и только на виске тоненькая такая струйка крови, осколок.
