– Десятый – коридор. Неоконченное среднее образование, – улыбаясь во весь рот, представилась Лизавета Ивановна, – еще бы немного, и, глядишь, в институт могла бы поступить... А чего? Например, в финансовый, я по математике ниже «хоров» никогда не огребала, спросите Елену Михайловну. Мы ее, между прочим, вороной звали. Сейчас вспомнить стыдно.
Артур обвел друзей взглядом, полным насмешливой многозначительности:
– Слыхали, коллеги, сегодня гуляем в педагогическом обществе!
– Да она очень хороший человек, – заспешила Клава, учуяв что-то недоброе в Артуровой иронии, – и нам все равно как родная. Очень интеллигентная женщина. Одинокая она, Елена Михайловна. Давно всех своих похоронила, еще в блокаду.
Вот уже второй раз за сегодняшний день услышал Тебенев это с детства знакомое слово, существовавшее в его представлении почти всю его сознательную жизнь, однако совершенно отдельно от его собственного опыта, как мор, например, или средневековая чума, о которой говорилось на уроках истории, или как всемирный потоп. Здесь оно и произносилось и звучало совершенно иначе – вполне буднично и обыкновенно, и от этого, надо думать, еще более жутко, поскольку легко было поверить, что страшная эта напасть, изнурявшая и косившая людей с исполнительной методичностью, не исчезла навеки, а всего лишь отступила, скрылась с глаз долой и теперь поджидает своего часа где-нибудь за углом, в мрачных каменных подворотнях, выходящих на узкие набережные пустынного Обводного канала.
Через минуту блинный сытный дух пополз по душной, полутемной этой квартире, поразительным образом соответствуя высоким кроватям с разнокалиберными шарами, которые в детстве мучительно хотелось отвинтить, и ковру на стенке, похожему отчасти на одеяло, и комодам, и этажерке, и графину с лимонными корочками, и граненым высоким рюмкам.
Мечтательной дымкой подернулись глаза Артура, ноздри его нежно затрепетали, он потер со значением руки и подмигнул товарищам. Торжеством здравого смысла было вызвано это подмаргиванье. Артур давал понять, что умение жить опять же не подвело его, и вот теперь все они будут вознаграждены за вынужденную тягомотину родственного визита отменной старосветской трапезой.
В этот момент с патриархальной деликатностью дробно протренькал дверной звонок, и вслед за ним в кухне, куда Тебенев один ни за что не нашел бы теперь дороги, раздались восклицания и чмокающие поцелуи. Постепенно, однако, новый голос, звонкий и безапелляционный, возобладал над уже знакомыми. Даже и не зная о том, что в гости ожидается учительница, можно было предположить, что дидактическая, привычно декламационная интонация, эта подчеркнутая четкость и определенность речи свойственны человеку, всю жизнь привыкшему объяснять, доказывать стройность и логичность мироздания, радуясь при этом тысячелетним его законам, словно собственным открытиям. Однако же когда Елена Михайловна вошла в комнату, трудно было представить, что это именно она говорит таким бодрым, молодым голосом. Голос ее даже показался теперь чуть нарочитым, фальшиво высоковатым, настолько сложно было связать его задорное звучание с невероятной физической субтильностью учительницы. Она и впрямь походила на ворону, только очень состарившуюся, иссушенную временем и жизнью.
– Девочки! – все тем же звонким, жизнерадостным тоном объявила Елена Михайловна. – Я принесла вина. Я, правда, неважный в этом специалист, но в гастрономе меня заверили, что вино хорошее. Называется «Рислинг». Во всяком случае, очень красивая бутылка.
Раскрыв сумку, похожую одновременно и на учительский портфель, и на хозяйственную кошелку, и даже на допотопный ридикюль, она извлекла из нее торжественно узкую длинную бутылку вина не то венгерского, не то болгарского производства. Странно было видеть эту бутылку в крохотной ее, покрытой старческой «гречкой» детской руке, привыкшей к школьной указке или к перьевой авторучке с завинчивающимся колпачком, их чаще называли самописками. Однако покупка, несомненно, доставляла учительнице удовольствие, родственное тому, какое мог бы испытывать кто-либо из ее учеников-старшеклассников, выстояв в гастрономе очередь за первой в своей жизни самостоятельной бутылкой. Елена Михайловна откровенно любовалась ею, долго выбирала для нее место на столе и, наконец, определила ее среди салатов.
Затем взгляд гостьи, профессионально внимательный к окружающей обстановке, уперся в экран телевизора, который Маша между разговорами успела включить.
– Нет-нет, друзья мои, – заявила Елена Михайловна громко и непреклонно, – с этим я категорически не согласна. Признаю телевизор как средство от одиночества, хотя и тут он не идет ни в какое сравнение с хорошей книгой, но уж в обществе это просто гибель. Конец всякому взаимопониманию и духовному общению – увольте меня! У вас сегодня такие интересные гости, обойдемся и без телевизора.
Друзья невольно переглянулись и приняли солидный вид, достойный того мнения, которое только что было высказано в качестве очевидного факта.
