Фотокарточки тоже запечатлели разные исторические периоды одной семьи: открывали альбом портреты, сделанные в фотосалонах на Лиговке и Литейном, мужчины в сюртуках, с нафабренными, будто бы наклеенными усами снимались на фоне элегических парков и морских бушующих просторов, опершись картинно, хотя и напряженно, на мраморную стильную полуколонну, на которую к тому же водружена была не менее стильная ваза с цветами, и надо было привыкнуть к этой добротной картонной бутафории, к пасхальным этим сюртукам, вытащенным из сундуков, и целлулоидным вечным воротничкам, чтобы распознать на снимках родные расейские лица, натужно окаменевшие по просьбе тонного фотографа, однако же ничуть не надутые, простодушные, способные передаться по наследству с надежным генетическим постоянством и ныне составляющие наиболее заметный тип в любом вновь заселенном микрорайоне. Постепенно портреты и семейные ритуальные снимки уступили место грандиозным массовкам, сотни людей собирались на заводском дворе, на площади, под сводами дворца или вокзала с тем, чтобы разом, всем коллективом, цехом, полком, съездом, всею массой предстать перед вечностью, олицетворяемой громоздким ящиком на треноге, – прилегши на землю голова к голове, усевшись, скрестив по-турецки ноги иди выпрямив спины на венских гнутых стульях, вставши на лестничные ступени и взгромоздившись на лавки – с широко открытыми глазами, с одним и тем же неповторимым выражением своей не подлежащей сомнению исторической правоты. Затем вновь пошли снимки – все больше домашнего и семейного свойства, скромнее стало их качество, поскольку явились они, как правило, плодами раннего фотолюбительства и свидетельствовали о трогательном желании остановить с помощью «фотокора» или «фэда» мгновения нехитрого своего бытия: пиров на скорую руку, дачных забав, лыжных вылазок; наивен, но нынешним представлениям, этот холщовый, маркизетовый, байковый быт, наивен и беден, но – странное дело – ощутима в нем и в лицах его людей некая осознанная полнота существования, ничуть не зависящая от скудости и простоты мебели и одежды. Вот среди этих-то выцветших и побледневших довоенных карточек затерялась та, которую искала Лизавета Ивановна, – два моряка были сняты на ней средним безыскусным планом в обычных ватниках армейского образца, распахнутых, однако, на груди с таким расчетом, чтобы видна была тельняшка – залог особых к себе требований и особой военной судьбы, стояли, немного рисуясь, с той чуть-чуть показушной бравостью, которая сама по себе свидетельствовала о переломе войны – в первые годы так не снимались, у одного из них, блондина, лихо закусившего не какую-нибудь там цигарку, а ленинградскую пайковую папиросу, был узнаваемый вид окраинного щеголя Вани Курского, охальника и балагура, любителя сбацать цыганочку и поорать на стадионе; другой, наоборот, был торжественно сосредоточен и серьезен и уже по этой серьезности напоминал Тебеневу некоторых одноклассников и однокурсников, интеллигентных ребят, которые ради воспитания силы воли обливались холодной водой и записывались в секции бокса.
– Вот, – стеснительно указала Лизавета Ивановна на этого книгочея, попавшего в морскую пехоту прямо из залов Ленинской библиотеки, – Шура Кравцов, ваш земляк, между прочим, с Чистых прудов. У них с Клавдией любовь была...
– Да что ты! – с привычной своей игривой интонацией обрадовался Артур. – И ведь скрывали, словом никогда не обмолвились. В тихом омуте... – Сощурив сладко глаза, он принялся рассматривать карточку. – Дайте-ка взглянуть на родственных правах. А этот-то, слева, ухарь, уж не за тобой ли ухлестывал, Лизавета, а? Сознайся, чего скрывать, дело прошлое! Ох, парень! Го глазам вижу, боец, палец в рот не клади, а, Лизавета, не стесняйся, не стесняйся, все свои!
Лизавета Ивановна махнула на него рукой:
– Да будет тебе, нашел тоже, с кем шутки шутить! Вот за Клавой у нас действительно табуном ходили. Только у них с Сашей такая любовь была, до сих пор плакать хочется.
Можно было подумать, что Клава вспыхнет, руками замашет, мол, о чем вы говорите, ну вас в самом деле, нашли, кого подначивать, но она не сказала ни слова, а только отвернулась от стола, устремив взгляд за окно.
Надо полагать, что московского этого морячка убили в тот же год, когда после короткого отдыха в оживающем Ленинграде их соединение вновь, как и положено морской пехоте, бросили на самый ударный участок фронта, по Тебеневу почему-то казалось, что он остался жив, что живет в родной Москве, цел и невредим, и вполне вероятно, что процветает, насколько, разумеется, может процветать человек, у которого в юности было такое сосредоточенное интеллигентное лицо, и не подозревает даже, что в доме, куда он давным-давно забегал на правах фронтовика, получившего отпуск и у старшины и у смерти и уже в силу этого не отвечающего за свои поступки, до сих пор хранится его фотокарточка с посвящением на обороте, которого Тебенев не посмел прочесть сам и не дал любопытному Артуру.
