– Вы видите, что делается? – обернулся он к нам, – Это же бандит, штопорила форменный, ему же убить – раз плюнуть! Чего же вы встали как просватанные? Их же брать надо немедленно по одному – и в «четвертак»! Я «луноход» милицейский предупредил, поблизости крутится. Сдадим их через минуту в КПЗ, как миленькие расколются...
– Сядь, Леонид Борисович, успокойся и сядь. – Павлик обхватил Полякова, тот вырывался, ерепенился, брызгал слюной, но вдруг утратил весь свой пыл и рухнул, тяжело дыша, на канапе, в одну секунду превратившись в разбитого, задавленного одышкой старика. Девицы сразу же брезгливо отодвинулись на другой конец. А Шиндра все еще стоял в углу, держа гитару за гриф – испытанное дворовое оружие, – и на губах его змеилась надменная улыбка.
– Видели, до чего человек дошел, – будто бы даже извиняясь, сказал Павлик. – Как вы думаете, большая радость в его возрасте по подвалам шастать? Потешихи устраивать? Сын у человека пропал – вы хоть представить себе можете, что это такое?
– Рафаэль! – уже свойским, обычным тоном, совершенно не замечая нас, произнес Шиндра. – Ты слышал, мой френд, у товарища горе. Нацеди ему стакан, пусть успокоится. – Он бросил взгляд на бутылку и тут же изобразил на лице глубочайшее огорчение. – Ах, ах, ах, что же я говорю, вино выпито. Какое разочарование! И горлы наши совершенно заскучали. Ну-ка, Рафаэль, слетай на плешку, надыбай еще керосину!
– Что ты, Шиндра, – немного испуганно возразил высокий юноша все с тем же изысканным пришепетыванием «фто ты», – ты же видишь, который час, где ж я тебе достану? У меня и башлей-то нет.
– Фу, какой жаргон, – капризно поморщился предводитель, – «башлей»! Где ты только научился, таких порядочных родителей сын, такой красивой мамы. Копейки, мой френд, копейки! Пойди где-нибудь, попроси понастойчивей. Ты у нас юноша заметный, пленительный, как теперь говорят. Займи у маминого знакомого. У того фрайера, который на белом «мерседесе» ездит. Давай, давай, не заставляй меня краснеть перед старшими товарищами. Они дисциплину любят – учителей и милицию. Жить без них не могут. Но ничего, милиция тоже не против кайф словить.
– Я не пойду, Шиндра, – как можно решительнее заявил Рафаэль. «Фындра» получилось у него. – Куда я пойду в такую поздноту, я не пойду. – Тем не менее он как-то неуверенно, помимо воли приблизился к двери и остановился в растерянности, сведя плечи по обычаю модных ныне танцев и теребя обеими руками длинные пряди своей великолепной «козлухи» – дубленого жилета, расшитого бисером, разноцветными шерстяными нитями, крупным и мелким стеклярусом.
Шиндра вновь с расстановкой, задушевно перебрал струны:
– Пойдешь, дарлинг, пойдешь. Покапаешь, похиляешь, на карачках поползешь, падла!
Я понял внезапно, что уже видел однажды все это. Я понял, что дело вовсе не в проблеме отцов и детей, тоже мне «проблема»! Просто способ оправдать семейные неурядицы, и не в каких-то там особенных свойствах именно нынешней молодежи, они существуют, разумеется, их нетрудно рассчитать и определить, никакой роли они теперь не играют. Просто всегда находятся люди, которым не жаль никого и ничего, которые утверждают себя хамством, осквернением, разрушением если не зданий, то по меньшей мере человеческой души. А может, прежде всего души, потому что ни одному поджигателю, никакому Герострату не ведомо то медленное, жгучее сладострастие, с каким втаптывается в грязь, в прах, в тлен человеческое самолюбие, достоинство, чистота и вера. А названия, социологические термины, вся созданная вокруг мифология – что ж, это не что иное, как приправа, внешнее оформление, модная линия для тех, кто особенно падок на моду, и потому эти самые подвальные «хиппи» вчера могли называться «уркаганами», а позавчера «свободными анархистами», а в прошлом веке какими-нибудь нечаевцами, нигилистами, способными на озорство в мировом масштабе, готовыми ради идеи уничтожения уничтожить самих себя.
Павлик оглядел растерянного красавца:
– Вот что, ты и правда газуй отсюда. Только не за выпивкой, понял? А прямо домой, к маме, не раздумывая. Тоже ведь небось, с ума сходит.
– Паша, – прозвучал непривычно смиренный, расслабленный голос Лёсика, – я кидаю им четвертной на гулянье, на марафет, я знаю... Пусть только скажут, где Борька...
Безвольным, но по обыкновению широким жестом Лёсик вытащил из внутреннего кармана пиджака объемистый бумажник, классический купеческий «лопатник» со множеством отделений, перемычек и карманчиков, «с молнией» и медной окантовкой, привычные пальцы преферансиста на ощупь, с пренебрежительной легкостью извлекли из его недр несколько радужных бумажек.
– Больше даю, тридцать, сорок, полсотского ни за что ни про что, за два слова, в ту же минуту, пожалуйста...
Я взглянул на Шиндру, в его глазах на секунду вспыхнул нескрываемый мучительный интерес, однако он овладел собой и с демонстративным безразличием отвернулся.
