– Интересно все-таки, – ни к кому не обращаясь и аккомпанируя себе на гитаре, так что получилось нечто ироде речитатива, заговорил он. – Оч-чень интересно. Старшие товарищи волнуются... Горе у них... Семейная драма... Сынок из дому чесанул, школьник, юный пионер... Теперь хана, его испортят, конечно, улица, девушки, друзья... А родители у него – святые люди!.. Друзей покупать привыкли. Как последних сявок! По червонцу на рыло!
– Спрячь свои деньги, Леонид Борисович! – зло крикнул Павлик, и Лёсик, сознавая свою оплошность, принялся судорожно засовывать купюры в бумажник, они не лезли, мялись, комкались, шуршали, падали на пол. Лёсик наклонялся, катастрофически наливаясь кровью, и подбирал бумажки, шаря пухлой ладонью по заплеванному цементу.
– А что это вы раскомандовались? – ввязалась в разговор «клякса» на той высокой ноте провокационного дворового высокомерия, какое встречается у продавщиц и у секретарш не слишком ответственного, но все же начальства. Торгового, например. – Распоряжается вообще, ходи, не ходи, прячь, не прячь. У вас своя компания, а у нас своя. Вот вы приперлись сюда без приглашения, а у нас, между прочим, праздник, если хотите знать.
– Это какой же? Национальный или церковный? – поинтересовался Павлик, очевидно, не желая обострять отношения. – Личный или общественный?
– Личный... – «Клякса» стрельнула глазами в подруг, они переглянулись на мгновение. В этом переглядывании, в точном попадании зрачков в зрачки обнаружилось нечто чрезвычайно прельстительное и завлекательное для мужского внимания и вместе с тем что-то грязноватое и подлое. – Личный и общественный. У нас, может, свадьба сегодня, откуда вам знать?.. Коллективная, слышали про такие или в газетах читали? – Улыбнулась тут для пущего самоутверждения или для того, чтобы оттенить шутку. Улыбка получилась простодушно-невинная и в этой своей невинности бесстыдная. – Может, я вас шокировала своим признанием? – Этот вопрос прозвучал нарочито вежливо и снисходительно.
– Подруга... чтобы меня шокировать, ты знаешь, что должна сделать? – Павлик весь пошел морковными пятнами, на него было больно смотреть, так яростно переживал он свое непривычное бессилие.
– Вы уж извините, – бесхитростно произнес Шиндра, его глаза, и без того узкие, превратились в жесткие тире, – мы ведь не эгоисты. Не меркантильные люди, запомните на всякий случай. Не укупишь. За собственность не держимся – ни моего, ни чужого, все братски. Все добровольно, как в «Молодой гвардии». Смерть индивидуализму. Слияние душ в одно целое, правда, по телевизору этого не показывают.
Вот тут я понял, что все напрасно – и наши ночные поиски, и воспоминания, и неуклюжая дипломатия Павлика, и Лёсиковы жалкие попытки деньгами расплатиться за то, за что и другими-то средствами не расплатишься. Я впервые почувствовал под ложечкой страх, а вернее, даже отчаяние, и тоску, и холод, и безысходную злость, которая в итоге меня же душит, ранит мое собственное и без того исколотое самолюбием нутро.
Откуда в разрушительстве, в безжалостной пустоте, в душевной выжженности такая власть над воображением, над сердцами, такая победительная уверенность в себе, такая безотказная притягательная сила? Неужели так пресна и пуглива моя добродетель, и честь моя – всего лишь заурядное занудство, раз не завладел я ничьим умом и сердца ничьего не потряс, ни разу в жизни не поймал на себе влюбленного или восторженного взора? Куда же завели меня деликатность и порядочность, тонкая душевная организация, какие проценты нажил я с этого неподдельного капитала? Ах, я понимаю, считаться не приходится, что же это за добро, которое ищет себе вознаграждение, но все-таки, все-таки... Не о прибыли речь, а хотя бы о справедливости. Мы проиграли, ничто нам не помогло: ни знание жизни, ни местное происхождение. В годы моей юности, заносчивой и гордой невероятно, я жал в предвкушении великих событий, которые только оттеняли собою ничтожество моей тогдашней жизни. Я думал, что все только еще будет, я завидовал, чисто и вдохновенно, не богатству, не изобилию, а совершенности чужого бытия, отсвету славы, отблескам, которые бросала любовь. Считал, что жить стоит только ради этого. Ради того, что непременно будет и со мною. Предполагал тогда, что жизнь – это долгая дистанция и не стоит выкладываться сразу. А вот этим ребятам смешна моя нищенская терпеливая мудрость.
– Странно, – произнес я неожиданно для самого себя, – а я ведь уже был сегодня на свадьбе.
– Смотрите, как интересно, а где же, если не секрет? – Я даже не разобрал, кто из девиц обратился ко мне с насмешливым вопросом, потому что не на них я смотрел, передо мной маячило лицо Шиндры – плебейское, плосконосое и очень мужское, несмотря на хилую мальчишескую небритость.
– Не секрет, – ответил я тихо, совсем не таким авторитетным, как хотелось бы, тоном, – в ресторане Дома артистов.
– Ой-ой-ой! – хором пропели девы, и кустодиевская жеманно потупила взор.
– Представляю, как вам неуютно после тамошней... – она подыскала наконец слово, ироническое, разумеется... – атмосферы:
